Из истории еврейского движения

Допросы ДИНЫ БЕЙЛИНОЙ

Дина Бейлина

Дина Бейлина за годы отказа (с 1971 по 1978 гг.) была активным участником борьбы советских евреев за выезд из СССР. Репатриировалась в Израиль в 1978 году, проживает в Иерусалиме. В 1973 году Дина Бейлина проходила свидетелем по делу Гелиха, Мясоедовой и Гальпериной. Гелих, 73 лет, отсидевший до этого более 10 лет в лагерях, на основе открытых источников информации — газет, журналов, отраслевых изданий — составил обзор экономического положения в СССР, из которого вытекал неизбежный вывод об экономическом крахе и последующем развале СССР. Этот обзор был частично переправлен на Запад, и в участии в этой переправке подозревались Дина Бейлина, Тамара Гальперина и Алла Мясоедова. Следует отметить, что, судя по всему, КГБ пытался состряпать процесс против активистов алии под предлогом их участия в диссидентском движении. По-видимому, из этой затеи ничего не вышло, так как вызовы на допросы прекратились, и больше об этом деле власти не вспоминали.

Содержание допросов было записано Диной по памяти сразу после каждого допроса. Данное изложение было опубликовано в самиздатовском сборнике «Свидетель по собственному делу», изданном в 1974 году в серии «Вольное слово. Самиздат. Избранное» издательством «Посев».

Следователь — Галкин В. К.

Первый допрос 15 ноября 1973 года.

Он: Фамилия, имя, отчество?
Я: Бейлина Дина Кусиелевна.
Он: Род занятий?
Я: Домохозяйка.
Он: Работает ли муж?
Я: Работает ли муж — к делу не относится.
Он: Будете ли отвечать по Есенину-Вольпину (это ваш знакомый по делам отъезда)?
Я: Что это за Есенин-Вольпин?
Он: Составил брошюру.
Я: Это официальный документ? Покажите ее.
Он: Нет, неофициальный.
Я: Что за дело?
Он: «Дело о факте изъятия злостных антисоветских материалов, изготовлении копий и распространении их».
Я: Номер дела?
Он: Это текущая информация. Номера меняются. Хочу вам сказать, чтобы вы видели, что мы знаем много и не хотим делать «дело». А уже можем. Люди пойманы на фактах, а мы их свидетелями держим. Хотим узнать, не ушло ли за границу. Если нет, то сажать их не будем. А если ушло, тогда берегитесь.
Я: Знаю уже, насижусь в подвалах Лефортова.
Он: Я так не говорил, это злое искажение. Я сказал, что все насидятся, причастные к делу.
Я: Вы только что сказали, что все причастные к делу. А я при чем?
Он: Вы не изготавливали материала и копий, но через ваши руки копии ушли за границу. Если это подтвердится, то вам будет плохо. Например, если будет опубликовано или заявлено за рубежом, что у них это имеется.
Я: Я все поняла. Ближе к делу.
Он: Владеете ли вы русским языком и понимаете ли вы точный смысл моих вопросов?
Я: Достаточно, чтобы понять вас и отвечать.
Он: Так и запишем. Знаете ли вы Мясоедову?
Я: Да, знакома.
Он: Были ли вы у Мясоедовой дома?
Я: Нет.
Он: Где вы с ней познакомились? У Гальпериных, дома? При каких обстоятельствах?
Я: Я у нее находилась, и к ней пришла Мясоедова.
Он: Зачем?
Я: Спросите у них.
Он: Где вы встречались с Мясоедовой?
Я: У себя дома, на улице, у Гальпериных.
Он: Знаете ли вы Гелиха?
Я: Что вы подразумеваете под словом «знаете»?
Он: Знакома ли? Какие отношения?
Я: Не знакома. Никаких отношений. Видела один раз, в лицо не помню даже.
Он: Где видела?
Я: У Гальпериной.
Он: Откуда вы знаете, что он Гелих?
Я: Кто-то сказал, кто — не помню. Говорили о его отъезде и о каких-то трудностях.
Он: Был ли он у вас дома?
Я: Нет.
Он: Никогда?
Я: Никогда.
Он: Где Гелих живет?
Я: Не знаю.
Он: Знаете ли вы об этом деле что-либо? Я думал, что вы умная и сами придете ко мне. Вы не видите, что мы не хотим дела. Но мы знаем, что вы втянули в это дело Мясоедову. Она — под вашим влиянием.
Я: Кто мы?
Он: Ясно кто.
Я: Точнее.

Он молчит.

Я: О деле ничего не знаю. Но сомневаюсь, что вы не хотите его раздуть.
Он: Почему?
Я: По своему опыту. Вы меня не видели, ничего не знаете, а навязываете всем определенную версию. Это явно предвзятое мнение.
Он: Вы ошибаетесь. Я разбираюсь. Хочу вас предупредить, что сейчас разбираюсь не только я. Я как юрист могу знать только о политическом и социальном аспекте работы Гелиха. Но компетентные органы разбираются и в экономическом и техническом аспектах. Там много таблиц. Может быть, они секретные. Тогда это уже не 70 статья, а 64.
Я: Я хочу заметить, что это уже не имеет отношения ко мне как к свидетелю.
Он: Верно. Но мне сказали предварительно, что вы человек умный и очень контактный. Мне хочется с вами побеседовать. Я знаю, что Мясоедова находится под вашим влиянием.
Я: Под влиянием «сионистов, от которых имеет мелкие подачки».
Он: Я так не говорил.
Я: Говорили.
Он: Может быть, но она упирается и закатывает истерики по вашему совету. Передайте ей, что это ей повредит.
Я: Что-то вы очень заботитесь о нас на словах, но не на деле.
Он: Почему?
Я: Вы ее довели до такого состояния, что она лежит у меня часами без сил, не ест и не пьет.
Он: Мы и дальше будем ее допрашивать, и вас, и Гелиха, и Гальперину, и мать Мясоедовой. Пусть она знает.
Я: Мы отвлеклись. У вас есть еще вопросы?
Он: Нет, но сейчас здесь будет Гелих. Он говорит нечто иное. Мы уточним, и завтра снова к нам. Впрочем, еще вопрос. Когда вы в последний раз видели Мясоедову?
Я: Вчера.
Он: Где?
Я: В метро.
Он: Станция?
Я: Лермонтовская.
Он: А далее?
Я: Я поехала по делам, а она меня проводила до метро Университет.
Он: О чем вы говорили?
Я: О чем говорят женщины?
Он: Ясно. Подумайте о себе. У вас семья.
Я: Вы о нас уже заботитесь. Зачем мне думать? Вы уже придумали все за меня.
Он: Вы считаете, что мы себя плохо ведем по отношению к вам?
Я: Время покажет. Если вы действительно разбираетесь в деле, то ничего плохого вы мне сделать не сможете. Если это инсценировка, и вам велено меня посадить, то — посадите. Но не убедите, что я что-то делала незаконное.
Он: Сейчас не то время. Вы же знаете, что в последнее время никого зря не сажают. Мало того, отпускали тех, кому надо сидеть.
Я: Я не в курсе того, кого сажали и выпускали, но по своему опыту вижу, что меня пугают причастностью к делу, о котором я понятия не имею. Я уже к этому готова со дня подачи документов на выезд.
Он: Вы хотите сказать, что это дело связано с желанием уехать? Это неверно. Вы — секретоноситель, как я узнал, и вас не выпускают только из-за этого.
Я: Это тоже неправда, как и все остальное, но это к делу не относится.
Он: Не думайте, что это из-за того, что вы уезжаете.
Я: Я так думаю, и думаю, что если не это, так что-нибудь другое придумаете.
Он: Нет, ни в коем случае.

Второй допрос. 16 ноября. 14.30 — 16.30 часов

Препирательства по поводу постановления о начале дела (показал «из любезности», — когда я отказалась участвовать в допросе) — «Постановление о начале предварительного следствия по делу 396 „О факте изъятия антисоветских материалов и изготовлении копий и распространении их“» (число и еще что-то закрыл бумагой). Постановление Галкина, принял к исполнению — Галкин.

Он: Почему добиваюсь постановления?
Я: Потому что приход к вам не подарок, это очень неприятное дело. А может быть, дела нет и вы меня просто так вызываете? Я хочу знать.
Он: Появились советчики?
Я: Простая логика — вот мой советчик.

Препирательства по протоколу — почему нет названия дела в нем.

Он: Не обязано быть название, это не соответствует УПК.
Я: Покажите.
Он: Не обязан.
Я: Отказываюсь от дачи показаний.
Он: Покажу из любезности.

(30 минут изучаем УПК и комментарии к нему, не находим ничего).

Я: Хорошо, вы не возражаете, если я дополню протокол названием?
Он: Не разрешаю. Что вы так агрессивны? И нервозны?
Я: Вам показалось. Я просто проанализировала вчерашний допрос и поняла, что это серьезное дело, оно очень неприятное. И я хочу в нем разобраться.
Он: Ясно. Вернемся к протоколу?
Я: Хорошо.
Он: Вы мне вчера показались очень умной и коммуникабельной. А сегодня — расстроили.

Я молчу.

Он (первый вопрос из протокола): Знали ли вы о том, что на квартире Гелиха в Москве хранятся и изготавливаются антисоветские материалы?
Я: Не знала.
Он: Учтите, что это все потом будет доказываться и опровергаться нашими данными и показаниями вашего знакомого Гелиха.
Я: Он мне не знакомый.
Он: Вы следите за каждым моим словом, так нельзя.

Я смотрю на часы.

Он: Ах, вы спешите?
Я: Это неважно.
Он: Как мама, не испугалась?
Я: Какое это имеет значение?
Он: Много вчера народу было? Чувствую, держали совет.
Я: Вы это лучше знаете, сколько было.
Он: Почему?
Я: Там ваши люди стоят.
Он: Не может быть.
Я: Это тоже неважно, к протоколу.
Он (вопрос из протокола): Знали ли вы, что на квартире Мясоедова-отца, где проживает Мясоедова Алла Александровна, хранятся пленки?
Я: Нет.
Он: Так, уперлись.
Я: Это правда, и я это буду говорить всегда.
Он: Вот и все вопросы из протокола. Теперь запишите свое особое дополнение.
Я: Пишу. Заглавие.
Он: Хочу с вами беседовать без протокола. Поговорю минут 10, разрешите? Я хочу уточнить вам дело, так как вы заблуждаетесь.

Монолог

Я: Мучить?
Он: Нет, я оговорился. Кроме того, мы можем сделать еще такую штуку: Гелих обратился в газеты, чтобы прекратили это дело. Мы опубликуем куски из его трудов, и весь мир узнает, что мы правы. Кроме того, эксперты выясняют дело о секретности материалов, так что пресеките, пока можно.

Третий допрос, 19 ноября, понедельник

Он: Как отдохнули? Как настроение?
Я: Хорошо.
Он: Мы спешим, и у нас всего два вопроса к вам. Вы принесли УПК? Изучаете? Правильно. Вопрос один из протокола: Когда, где познакомились с Гальпериной Т. Г. и в каких с ней отношениях?
Я: Хотела бы у вас спросить, какое отношение этот вопрос имеет к делу «О факте изъятия...»?
Он: Видите ли, Гальперина имеет отношение к делу хотя бы потому, что в четверг с ней произошел печальный случай. Вы это знаете?
Я: В общих чертах.
Он: У нее сотрудники милиции отобрали некий материал.
Я: И приобщили к делу?
Он: Мы выясняем, что это за материал. Не дай бог, секретный.
Я: А вы запросто можете его таким сделать, ведь не описано, что это за материал?
Он: Почему же. Сколько страниц и название.
Я: А внутрь засунете бумаги Гелиха?
Он: Что вы, вот все выяснится, и вы увидите, что нам можно доверять.
Я: Хотелось бы в этом убедиться, так как я пока в вашу беспристрастность не верю. На словах — одно, на деле — другое.
Он: А почему вы так думаете?
Я: Я поняла теперь, зачем за мной слежка. Завтра вы меня на улице схватите, отберете УПК и сунете пленку.
Он: Ну, что вы, разве мы ей сунули? Она сама это несла.
Я: Я не знаю, пока вы ей не вернули это, с извинениями, не верю.
Он: Я не обязан вам говорить, какое отношение вопрос имеет к делу, я отвечаю за вопросы.
Я: Мне кажется, что это странно, что я должна давать показания о свидетеле. Я в УПК этого не нашла.
Он: Хотите спорить и тянуть время? Будете давать показания?
Я: Буду. Ответ: «По моему мнению, вопросы о делах свидетелей по делу задаваться не должны. Считаю, что данный вопрос не имеет отношения к делу».
Он: Хорошо. Следующий вопрос: В каких отношениях находятся между собой Гелих, Гальперина, Мясоедова?
Я: Я могу ответить вам, в каких отношениях Гелих и Мясоедова находятся со мной, а с Гальпериной? К делу не относится, и я не знаю. И давать показания о свидетеле я не обязана.
Он: Это не так, вы упираетесь. Но диктуйте мне ответ: Ответ: «По моему мнению, этот вопрос о личных делах свидетелей к делу не относится». Вы учтите, что по существу отказываетесь давать показания.
Я: Я считаю, что, кроме того, что я сказала на предыдущих допросах, ничего нового сказать не могу.
Он: Ах, так кое-что вы знаете по делу?
Я: По делу ничего не знаю, а отвечала вам о свидетелях — Мясоедовой и Гелихе. Видимо, правильно, что не отвечаю о Гальпериной, так как вы скажете, что я знаю о деле еще что-то.
Он: Хорошо. Подпишите протокол.
Я: Я хочу дописать, почему даю такие ответы, а то вы можете привлечь меня за отказ от дачи показаний.
Он: Пожалуйста, но сначала сообщите мне, что вы хотите дописать.
Я: Я обязана сообщить?
Он: Да, так как протокол — не место для писания чепухи и не относящихся к делу вещей.
Я: Хорошо. Я хочу записать «По моему мнению, мне задаются вопросы о свидетелях, на которые я отвечать не обязана» — это я записала в протоколе.
Он: Пишите.
Я: Это еще не все.
Он: Что еще?
Я: «Следователь Галкин называет меня свидетелем, а уже на двух допросах говорит мне, что подозревает в совершении преступления — передаче за границу антисоветских материалов».
Он: Это я писать вам не дам. Это не относится к делу.
Я: А вы меня хотите привлечь за отказ от дачи показаний, я хочу объяснить, почему я не даю такие показания.
Он: Вы просто хотите со мной поссориться. Я говорил это вам в частной беседе. А вы — писать. Ну и не подписывайте протокол. Знайте, что я буду еще много раз вызывать вас. И если докажу, что передавали, то будет очень хорошо. А не докажу — вам повезло. Но думаю, что докажу.
Я: Ясно, до свидания.

(Написать о том, что меня подозревают, Галкин не дал, сказал, что могу писать жалобу прокурору).

Четвертый допрос 6 декабря. (Приезжали за мной 4 декабря, я была больна). 11 часов утра −16 час. вечера.

Пререкания по поводу того, должна ли я подписывать титульный лист протокола сразу или в конце.

Я: Узнаю, что не должна, тогда не буду верить вам.
Он: Да, я знаю, что у вас есть юристы. Я знаю все.
Я: Так должна или нет?
Он: Да, этот лист подписывается отдельно.
Я: Если не так, в следующий раз не подпишу.

Пререкания по поводу слежки. Я заявила, что замечаю за собой слежку с 2–3 октября и считаю, что на меня оказывают давление. Кроме того, слежка может быть началом любой провокации. Предупредила, что буду жаловаться.

Он: Вы ошибаетесь, за вами нет слежки, вы исправный свидетель, всегда являетесь.
Я: Напишу жалобу, а там пусть разбираются. У меня есть свидетели.

Пререкания по поводу жалобы прокурору.

Он: Несправедливая жалоба.
Я: Буду обсуждать с прокурором.

Мое замечание: мне не нравится, что на допросах следователь читает длинные монологи и не дает мне прервать его в местах, где явная ложь или утверждения типа «как вам известно...»

Он: Ну и что, это не идет в протокол.
Я: А потом вы скажете, что я с вами согласилась во всем?
Он: Этого же нигде нет, не записано.
Я: А магнитофон?
Он (смеется): А где магнитофон?
Я: У вас.
Он: Его здесь нет.

Пререкания по поводу того, что в комнате сидел какой-то парень в военной форме.

Я: Не хочу давать показания в его присутствии.
Он: Это его рабочее место.
Я: Не знаю. А вдруг он потом будет свидетелем против меня? Внесите его имя в протокол.
Он: Вы меня замучили своими придирками. Толя, уйди.

Показ материалов Гелиха. Куча общих тетрадей, желтых и старых.

Он: Нашли у него только около 60. В них вопросы экономики, политики, развития народного хозяйства, социологии, философии.

Я засмеялась.

Он: Что тут смешного?
Я: Что за специальность у Гелиха?
Он: Инженер-нефтехимик.
Я: А пишет он по всем отраслям знаний? А по медицине не пишет?
Он: Нет.
Я: Слава богу, одной отраслью меньше. И вы серьезно думаете, что один узкий специалист-пенсионер 73 лет может понимать в такой обширной области?
Он: Гелих утверждает, что его поймут только академики.
Я: Вот-вот, вы сами смеетесь над ним. Вам просто выгодно делать из мухи слона.
Он: Но это антисоветская макулатура.
Я: В этом вы лучше разбираетесь.
Он: Показать вам пленки?
Я: Зачем?
Он: Посмотрите, что за качество. Это то, что вы передали за границу.
Я: Опять вы «передала»? Я еще раз вам заявляю, что ничего не передавала и ничего об этом деле не знаю.
Он: Передавали, я думаю, тем иностранцам, которые падки на всякую антисоветчину. Может быть, не сами передали, а просили кого-то из своих.
Я: Вы ничего не понимаете в том, как живут те, которые хотят уехать.
Он: Я слышал уже от демократов, что сионисты антисоветчиной не занимаются. Они на вас в обиде.
Я: Те, кто уезжает, у них своих дел по горло, мы тут у вас люди случайные.
Он: Но, может быть, несознательно взялись помочь?
Я: Опять вы за старое? Хватит. Доказывайте, но не утверждайте голословно.
Он: Все в свое время. Но мы еще долго будем с вами иметь дело. И вы не уедете в Израиль.
Я: Ваше дело.
Он: Я за вами присылать не буду, вы мне будете звонить.
Я: Включите телефон — буду.
Он: Мы его не выключали.
Я: А почему именно второго числа?

(2 октября 1973 года — день произведения обысков у А. И. Гелиха и А. А. Мясоедовой -Прим. ред.)

Он: Совпадение. Машину не присылать?
Я: Все равно.
Он: Мама как?
Я: Она уже притерпелась. Только пусть ваш сотрудник приезжает без пленок, а то мы за ним не следим. Сунет дочке в валенок.
Он: За кого вы нас принимаете?
Я: За тех, кем вы являетесь.
Он: Какие у вас основания?
Я: Хотя бы история со мной. Или случай в Киеве с Фельдманом (обсуждение).

(Александр Дмитриевич Фельдман 23 ноября 1973 года осужден на три с половиной года лагерей усиленного режима. Прим. ред.)

Он: Не бойтесь, мы ведем честное расследование.
Я: Мне бояться нечего. Это вы бойтесь.
Он: А чего мне бояться?
Я: Прославитесь на весь свет и укрепите мнение о своей организации. Воюете с маразматиком и выдаете его за шпиона.
Он: Он не шпион. В начале я так думал, потому что там было много таблиц. Показать вам?
Я: Не надо, я не разбираюсь в этом.
Он: А вы не химик?
Я: Нет, я математик-прикладник.
Он: Вы нас ругаете, а Гелих сказал, что в 1937 году его бы сразу расстреляли.
Я: Вы гордитесь тем, что не стреляете 74-летнего старика?
Он: Вы меня не так поняли.
Я: На одном из допросов вы сказали: «Если я докажу, что вы виноваты — будет хорошо. Не докажу — вам повезло». Это девиз вашего следствия. Вы радуетесь тому, что посадите кого-то.
Он: Я так не говорил. Вы меня ловите на слове.
Я: Прокрутите ваши пленки.
Он: Тут я с вами совсем сбился с ног и нечаянно устроил вам очную ставку.
Я: С кем?
Он: С Гелихом.
Я: Я здесь никого не видела.
Он: Не здесь, а в приемной, когда вы там ждали.
Я: Я там не ждала. И никого не видела.
Он: Он сидел рядом с вами.
Я: То вы мне не верите, что за мной слежка, и говорите, что эти люди мне мерещатся, то говорите, что со мной Гелих сидел. Я его не знаю. Может, вы и правы. Ну и что? Давайте к протоколу.

1-й вопрос из протокола:

Он: Знаете ли вы родственников Гелиха?
Я: Не знаю.

2-й вопрос из протокола:

Он: Знаете ли вы племянника Гелиха — Нудельмана Владимира Сергеевича?
Я: Не знаю.

3-й вопрос из протокола:

Он: Не был ли племянник Нудельман у вас дома?
Я: Нет.
Он: Знаете ли вы сына Гелиха?
Я: Нет.
Он: А он сказал...

Я засмеялась.

Он: Да, он в Израиле.

4-й вопрос из протокола:

Он: Знаете ли вы, что 29 ноября при обыске на квартире Нудельмана в г. Свердловске были изъяты антисоветские материалы?
Я: Не знаю.

* * *

Дело наше закрылось так же странно, как и открылось. Нас перестали вызывать на допросы — и всё. Кто-то из иностранных друзей сказал, что вмешался сенатор Джавиц. Спасибо ему. Уже потом, через несколько лет, я поняла суть этого дела лучше, чем тогда, в 1973 году. Ибо в деле Гелиха, как тень, мелькал тот самый Саня Липавский, который почти на 5 лет позже сыграл зловещую роль в деле Щаранского.

Видимо, КГБ готовило дело о передаче через отказников секретной информации за границу. Готовилось это дело под принятие поправки Джексона в конгрессе США. Но такое дело не делается много раз, и, видя, что поправка победно проходит, несмотря на все усилия советских дипломатов за рубежом и прочих методов воздействия на западное общественное мнение, «дело о шпионаже» отказников было решено приберечь (вместе с Липавским) до другого случая, каким и стало дело Щаранского.

Гелих, дни и ночи напролет просиживая в Ленинской библиотеке, составил обзор положения СССР почти во всех областях экономики и доказал, пользуясь только «открытыми» источниками информации, неизбежность экономического краха и последующего развала СССР. Его сын Виктор решил эмигрировать в Израиль и сначала получил отказ в выездной визе. Он через общих знакомых, в том числе отказников, выяснял, как передать труд своего отца на Запад. Среди этих знакомых оказался и Саня Липавский, улыбчивый, аккуратно одетый, вежливый человек. Тот самый Саня, который станет главным свидетелем на суде против Щаранского. А тогда это был приятель Тамары Гальпериной, познакомившийся с ней, по его словам, чтобы получить информацию о возможности отъезда. В дальнейшем он говорил, что получил отказ, как и мы все. Он-то и фотографировал рукопись Гелиха. Сыну Гелиха Виктору к тому времени удалось уехать в Израиль, но его жена, Алла Мясоедова, вынуждена была остаться из-за своих стариков-родителей, и Липавский, познакомившись с ней через Тамару Гальперину, предложил ей свои услуги по фотографированию бумаг Гелиха.