Воспоминания

Так это было...

О жизни и борьбе евреев-отказников в бывшем СССР.
Часть 4.

Дина Бейлина

О смешном в новой жизни

Иногда, по случаю, вспоминаются и смешные истории. Их было много, всего не упомнишь, но некоторые, наиболее яркие, не забываются.

Конечно, к ним относятся и приключения в Одессе. Мы с Мишей Либерманом приехали, чтобы собрать информацию о суде над известным активистом-отказником Львом Ройтбурдом. В то время в СССР ввели правило: без «прописки» (штампа в паспорте из местной милиции) приезжему можно было жить в городе только 3 дня. Получить заветный штамп нам было нереально — в местном КГБ знали о нашем приезде на суд. Гэбэшники «вели» нас плотно, не теряя из виду ни на минуту. Два дня мы жили у Лили, жены Левы, но суд отложили на пару дней. Мы поняли, что проиграли. В милицию мы не пошли, наши «опекуны» их явно уже предупредили, да и шли за нами несколько человек неотступно. Нас вот-вот выставят из Одессы за нарушение паспортного режима, и в Москве не получат информации из зала суда. Именно в это время в Москве находился конгрессмен Роберт Дринан, девизом которого было — спасая одного человека, ты спасаешь весь мир. Он был нашим преданным другом в конгрессе США. Пропустить такую возможность мы не могли.

Что-то надо было придумать и остаться в Одессе. Одесситы-друзья Левы только пожимали плечами! Тут и деньги не помогут. Милиция с ГБ связываться не будет. Уныло проходя мимо шикарной гостиницы в центре города с Мишей и эскортом из местного ГБ, я решила зайти в гостиницу. Вдруг повезет? Ведь гостиницы тоже имеют право ставить в паспорт вожделенный штамп о прописке!

Я вошла. Мест, конечно, не было. Я, показывая уголок 10‑рублевой бумажки в паспорте, стала канючить. Я чужая в городе, боюсь ночью остаться на улице. Пожалейте, пустите на одну хотя бы ночь. Что подействовало — не знаю, но мне сказали: «Ладно, на одну ночь в дорогом люксе, так и быть, устроим». И мне поставили штамп!! Но что делать с Мишей? Я сказала, что нас на самом деле двое и нам нужен второй номер. Я махнула Мише рукой, он вошел в гостиницу. Гэбэшники еще ничего не понимали и глазели через большое витринное окно. Девушки, регистрирующие приезжих, возмутились: «Так ты не одна, чего же ты боишься? Ночуйте на вокзале. Мест больше нет». Я взглянула на Мишу. Он выглядел устрашающе из-за большой лохматой черной бороды и очков в темной оправе. Меня выручил знаменитый одесский юмор. Я спросила девушек: «Посмотрите на него, вы бы, наверное, побоялись с ним остаться ночью на улице, а мне предлагаете, да еще в незнакомом городе!» Посмеявшись, они прописали и Мишу. Только когда мы уходили наверх, в долгожданные «люксы», гэбэшники поняли свою ошибку. Но было поздно что-либо изменить, и на суд мы попали.

Курьезы сопровождали нас повсеместно. Летом 1976 года я с мужем летела в Читинскую область навестить ссыльного товарища Марка Нашпица. В самолете стюардесса громко объявила: «Посмотрите вниз, вы видите силуэты самолетов в тайге? Этот разбился в 70‑м году, этот — в 73‑м году». Лететь стало веселее! Из Читы предстояло преодолеть еще 800 км на крохотном самолетике, называемом в простонародье кукурузником. Кроме нас летели какой-то старичок и бабка с козой, которая от страха загадила своими катышками весь салон самолетика. Летели с четырьмя посадками в чистом поле. Каждый раз пилот ждал сообщения о том, нет ли впереди по курсу грозы. Если есть — надо было пережидать. От скуки, сидя в тени под крылом самолетика, мы играли с ним в карты. Рядом сидела бабка с козой. Коза мирно жевала траву, готовясь продолжить гадить в полете. Вдруг пилот вытащил пистолет и дал его мне. Он сказал: «Осторожно, пистолет заряжен!» Я недоуменно смотрела на пилота. На мой немой вопрос он ответил: «Знаешь, ведь можно совсем просто угнать наш самолетик! Ты, угрожая мне пистолетом, заводишь нас в самолет и приказываешь лететь... в Китай. Это совсем близко. Если я буду сопротивляться, стреляй в четвертую сверху и слева, как мне помнится сейчас, заклепку на двери кабины пилота — ты попадешь во второго пилота. И я пойму, что ты серьезно готова к угону. Нам приказано не сопротивляться. Ты требуй, чтобы я летел низко над землей, чтобы не засекли наши радары. И я полечу, хотя мне в Китай нельзя! Мой дядя — начальник ГБ всей области, китайцы сдерут с меня живого шкуру!»

Я подумала: если бы не Китай, а Финляндия! Знал бы он, кому дал пистолет, ведь у меня разряд по стрельбе! И нам, безнадежно застрявшим на неизвестное количество лет в «отказе», без всякой надежды уехать в Израиль, — стоило бы рискнуть! Но Китай! Он выдаст нас Советам! Это спасло пилота, его шкура осталась при нем. Вздохнув, я отдала ему пистолет.

Как-то, после очередной демонстрации с лозунгами «Отпустите нас в Израиль», целую группу евреев-отказников посадили на 15 суток. Ребята выходили на демонстрацию от полной безысходности — законное право на выезд в Израиль было нарушено властями, и они уже испытали все возможные средства, добиваясь заветной визы на выезд. Власти хотели показать Западу, что отказники — хулиганы, сброд и отребье, нарушающее общественный порядок в самых оживленных местах Москвы, а не мирные демонстранты, они нарочито сажали задержанных в вытрезвитель, а не в тюрьму. Жены арестованных после нескольких попыток обычно находили нужный вытрезвитель. (Их в Москве было довольно много — народ пил и насильно вытрезвлялся властями постоянно.) Среди арестованных в тот раз был тихий и спокойный немолодой человек, отец троих детей Гриша Токер. Его жена, узнав от более «продвинутых» родственников заключенных, где находится ее муж, поехала в вытрезвитель с надеждой увидеть мужа. И взяла с собой четырехлетнего сына, которого не с кем было оставить дома. Жена, обходя здание, звала мужа по имени. И, о счастье! — он услышал и подошел к зарешеченному окну. Она боялась, что ребенок испугается. Но мальчик с гордостью потом рассказывал всем вокруг, что его папа теперь в цирке и сидит в клетке. Насчет цирка он был прав!

Однажды арест за участие в демонстрации пришелся на еврейский Новый год. Я нашла нужный вытрезвитель, где сидел Иосиф, и решила попробовать передать что-то из еды. Предварительно разведав обстановку, я поняла, что это возможно! Всего один милиционер обходил здание с четкой периодичностью. Когда он скрывался за углом, можно было через решетку на окне передать еду и быстро убежать. Чтобы не растягивать процедуру надолго, я склеила из газеты длинные и узкие цилиндры по размеру переплета решеток. В цилиндры я напихала котлет, печенья, яблок, сахара. А потом подумала — ведь праздник! И в узкие полиэтиленовые мешочки налила... вина. План удался! Иосиф быстро принимал передачу, сокамерники, бывалые алкаши, радостно меня приветствовали. Иосиф рассказал мне потом, что он прочитал целую лекцию о еврейском Новом годе. Лучшие представители русского народа вместе с ним выпили и заявили, что хотели бы жениться на еврейках, которые так уважают своих мужей! Через некоторое время знакомый адвокат в ужасе сказал мне, что за передачу спиртного в камеру мне полагался тюремный срок...

Забавно, но почти все смешные истории были связаны с вытрезвителями и тюрьмами. Как-то, после очередной демонстрации, Иосиф был приговорен к 15 суткам ареста. Я искала его, как обычно, и с трудом нашла, в каком вытрезвителе он находится. Кто-то из милиционеров, видя, что я не похожа на жену забулдыги беспробудного, сказал мне: «Твой муж у нас, сидит в отдельной камере». Мне же это крайне не понравилось. В одиночке! 15 суток! «Это дополнительное наказание», — заявила я начальнику отделения милиции и немедленно написала жалобу в прокуратуру. Мне сообщили, что ошибка исправлена и Иосиф переведен в общую камеру. Я торжествовала маленькую победу. Но зря. Когда Иосиф вернулся, он сказал мне с обидой, что еле-еле отмыл свою камеру, наслаждался одиночеством и относительной чистотой, и тут я вмешалась и все испортила.

Вспоминаю курьезный случай, познакомивший меня с главным венерологом города Одессы. В Москву приехал интеллигентный и очень молодой человек из Одессы. Он сказал, что хочет уехать, но его родители категорически против. Видно было, что он был полон решимости добиваться своего. Он радостно носился по Москве, впитывая новый воздух — воздух свободы. Бегал с одного семинара на другой, знакомился с людьми. Запасался сионистской литературой и учебниками иврита. Узнав, что группа молодых ребят готовится выйти на демонстрацию, он твердо заявил, что хочет присоединиться. Как обычно, через 2–3 минуты после того, как демонстранты встали с плакатами на одной из центральных улиц Москвы, их схватили и после короткого и «супер-справедливого» суда отвезли в подмосковную тюрьму. Пятнадцать суток, слава богу, а не 3–5 лет тюрьмы! Мне сказали, что меня разыскивает кто-то из Одессы. Пришел явно не понимающий, что делать, человек средних лет. Он сказал, что он отец молодого человека. Как сейчас помню его фамилию — Зеленый. Он был главным венерологом большой клиники. Узнав, что его сын за два дня до демонстрации прошел обряд обрезания, он впал в истерику. Папа почти плакал и причитал: «Он заразится в тюрьме, у него открытая рана!» Он перечислял снова и снова все венерические заболевания, угрожающие его сыну. Я сказала, что готова пойти с ним к властям и потребовать досрочного освобождения его сына для лечения. Мы отправились в приемную ЦК КПСС. Его заявление с целым списком всех возможных венерических заболеваний, которые его сын стопроцентно подхватит в антисанитарных условиях тюрьмы, по-моему, читали все сотрудники Приемной. Мальчика освободили раньше других. И он очень рассердился за это на папу! Он хотел быть «как все...» Как мне потом сказали, они очень быстро подали заявление в ОВиР с горячей просьбой выпустить его семью в Израиль. И они укатили... в Америку.

Молодые и горячие ребята рвались уехать. Помню худенького юношу, совсем мальчика, который рвался участвовать в любых делах. Помогал всем, просил дать хоть какое-то задание. Он при этом печально вздыхал и говорил: «Я вам всем завидую, вы все уедете, а я останусь. Мне никогда не дадут уехать!» Поскольку нашему положению безработных отказников «с отказом на всю жизнь», как нам торжественно объявили в ОВиРе, завидовать было нечего, мы пропускали его слова мимо ушей. И напрасно. Выяснилось, что его дед — генерал армии Драйзнер, начальник ракетного комплекса «Вымпел», участвовал в знаменитой пресс-конференции «дрессированных евреев». То есть был советским супер-своим евреем. На пресс-конференции, передаваемой по телевидению на весь Советский Союз, эти евреи клеймили Израиль и называли уезжающих предателями Родины. Выезд такого внука испортил бы всю картину. Дед протестует против проклятых сионистов, а внук рвется в Израиль! Помочь мальчику мы ничем не могли! Но он оказался крепким орешком! Первого мая он вышел на центральную улицу Москвы с красным флагом. Проходя мимо мусорных урн, он отрезал от флага кусочки и кидал на глазах изумленных прохожих в урны. Конечно, далеко он не ушел. Улица была полна в этот день гэбэшниками в штатском. Его схватили и привезли в отделение милиции. Парню грозило три года тюрьмы за осквернение советского флага. Его допросили. Хотели вызвать родителей, но их не оказалось в Москве. Тогда он попросил вызвать деда. Дед немедленно приехал, гремя орденами и медалями, в полной генеральской форме. Внук торжественно заявил, что если он не уедет в Израиль, то уедет в другую сторону, в Сибирь, в тюрьму. Если не сейчас — то позже. Дед схватился за голову! Он понял, что ничего сделать с внуком он не сможет. С родителями паренек справился еще быстрее. Для давления на них парень организовал у себя дома переговорный пункт с сионистскими организациями Запада. С телефонами тогда было туго, их отключали после одного-двух разговоров с Западом. Выяснилось, что его родители были очень секретными научными работниками и телефонные звонки с Запада были для них невозможны. А по какой-то причине их телефон отключить власти не могли. Родители сдались и дали разрешение единственному сыну уехать из так горячо любимого ими Советского Союза. Парня выпустили из СССР после звонка деда куда надо.

Дом, где мы жили, был кооперативным. Соседи здоровались по утрам, но знакомы с ними мы не были. Когда мы попали в отказ и нами заинтересовалось КГБ, мы невольно стали популярными в нашем подъезде. Иногда около наших дверей стояли люди в штатском, не выпуская нас из квартиры и не пропуская к нам никого. Не выпускали даже мою 70‑летнюю маму в магазин или аптеку. Но соседи стали с нами здороваться с преувеличенной сердечностью. Нашу дочку даже гладили по голове и обнимали. Однажды, после очередного домашнего ареста, к нам постучался сосед и с гордостью сказал: «Они просили стул, чтобы сидеть у ваших дверей, а я не дал!» Действительно, для обычного советского человека этот поступок был героическим! В другой раз к нам влетела соседка из смежной однокомнатной квартиры. Она, задыхаясь от счастья, выпалила, что ей какие-то люди предложили потрясающий обмен квартиры — вместо однокомнатной ей готовы предоставить двухкомнатную квартиру в приличном районе и даже без всякой доплаты! Мы спросили: «А вы собирались обменять квартиру на большую?» «Нет, даже не думала!» Эти люди появились внезапно и сделали такое предложение! Все было ясно — около нашей квартиры будет пункт прослушивания и неясно чего еще — ГБ действовало!

Мы очень боялись, что нашей дочке, которой в начале нашего отказного пути было всего 9 лет, организуют бойкот или какие-либо еще пакости в школе. Мы слышали от знакомых о преследованиях детей, провоцируемых сотрудниками в штатском или даже учителями. Мы просили ее не рассказывать в школе о том, что делается у нас дома. А дом наш стал совсем несоветским — уроки иврита, посещения иностранными туристами, визиты милиционеров и домашние аресты — наша жизнь была весьма пестрой. Но как-то нам позвонила бабушка одного симпатичного русского мальчика из класса, где училась дочка. Она спросила: «Это правда, что вы уезжаете в Израиль?» Моя мама в ответ спросила: «А почему вы так думаете?» «Мой внук принес в школу иностранные марки для обмена, а ваша внучка сказала: „Унеси их домой, а то подумают, что ты собрался в Израиль!“» Моя мама, конечно, ответила отрицательно, но вряд ли ей поверили! Ведь тема Израиля тогда была еще не популярна, и не в очень многих домах ее обсуждали. Обычные советские дети редко слышали об этой стране, и, конечно, только очень плохие вещи. Но дочку никто в школе не преследовал. Бабушка соученика оказалась очень приличным человеком! Правда, хотя дочка училась очень хорошо и закончила школу в 14 лет, перейдя через 2 класса, полагающуюся ей золотую медаль не дали, поставив четверку по русскому языку. Все-таки гэбэшники добрались и туда!

Соседи по дому нам явно сочувствовали. Мы не понимали, почему. Обычно советские люди боялись повышенного интереса ГБ и старались обходить стороной тех, кем интересовалось это заведение или милиция. Мы стали выяснять, кто же живет в нашем подъезде. И выяснилась очень забавная вещь. Один сосед был директором Мосресторантреста, другой — священником, а третий — русским диссидентом. Каждый из них мог опасаться ареста, и каждый испытывал облегчение, когда штатские и милиция проходили мимо их дверей к нашей. Но и такое тихое сочувствие поддерживало нас.

А вскоре выяснилось, что напротив нашего дома, в двухэтажной котельной, обслуживающей целый квартал, был оборудован пункт наблюдения. Выходя из нашего подъезда, наши коллеги-активисты слышали: «№ 5 вышел, № 5 вышел!» И за номером пятым немедленно начинала двигаться машина, спрятавшаяся во дворе. А маленького роста Щаранскому казалось, что голос доносится с неба. Но и этого ГБ казалось мало. Против нашего подъезда по ночам часто стала появляться машина «Волга». В холодные ночи ее двигатель не выключали, и в тишине шум мотора мешал всем жителям дома. Соседи раздраженно обсуждали проблему и решили, что это ночуют приезжие с близкого к нашим домам Преображенского рынка. Однажды, не выдержав шума, на балкон в середине ночи выскочил пожилой человек и закричал: «Убирайтесь, а то я вызову милицию!» Из машины никто не отвечал, и двигатель продолжал шумно работать. Тогда разъяренный сосед стал угрожать арестом, он заявил, что сидящие в машине связались с ним зря, он заслуженный генерал на пенсии и выгонит их в два счета! Мы тихо потешались над развернувшейся битвой. В машине продолжали хранить молчание. Сосед исчез с балкона. Видимо, стал звонить в милицию. Он так и не появился на балконе, а машина прописалась у нашего подъезда надолго.

Однажды Иосиф был арестован на очередные 15 суток, как всегда, за участие в мирной демонстрации. При выходе из тюрьмы ему предложили заплатить 15 рублей за содержание в тюрьме. Он отказался, сказав, что его незаконно держали в тюрьме, что ему должны возместить моральный и физический ущерб, а он никому ничего не должен, ведь он в их тюрьму не напрашивался! Милиционеры, посовещавшись со штатским человеком, молчаливо и анонимно присутствующим при этом, заявили, что не отдадут Иосифу паспорт, пока он не заплатит. Он ушел без документов. В то время человек без паспорта мог быть арестованным за это на приличный срок. Все бы ничего, но намечалась следующая демонстрация. Время было непростое, горячее. Я боялась, что вместо 15 суток Иосифу добавят срок за «нарушение паспортного режима». Но его, оказывается, знали даже... в суде! Судья судил его так, как ему велели. На отсутствие паспорта никто не обращал никакого внимания! Через 8 месяцев к нам пришел милиционер и принес паспорт Иосифа. Он отдал его моей удивленной маме и сказал: «Вы вот заявляли о пропаже — и мы нашли паспорт вашего зятя!»

Вообще моей маме доставалось от нас! Началось с того, что она заявила, что в Израиль с нами не поедет ни за что! Она останется в Москве, поскольку мы не понимаем, что делаем, что в Израиле мы пропадем! Мы уговаривали, настаивали, объясняли — ничего не помогало! Наконец моя мама сдалась! Она готова дать нам разрешение на выезд, но только при условии, что мы оставим с ней горячо любимую внучку, нашу единственную 9‑летнюю дочку. Мы растерялись. Оставить в СССР одинокого пожилого человека, которого никогда не увидишь и никак не сможешь помочь, — было нереально. Естественно, и дочку мы оставить не только категорически не хотели, но и не могли из-за бюрократических проблем. Выезд казался нам невозможным. Но вдруг меня осенило. Я сыграла на том, что моя мама и дня не могла прожить без нашей дочки! Я сказала ей: «Хорошо, я единственная твоя дочь, я не могу тебя оставить навсегда. Но я могу развестись с Иосифом и отдать ему дочку официально, по решению суда». Мама моя немедленно связалась со знакомым адвокатом. Тот подтвердил, что, пока мы лояльные советские граждане, не запятнавшие себя таким криминалом, как подача документов на постоянный выезд в Израиль, я имею право развестись с мужем и передать ему дочку на воспитание. Мама сдалась и сказала: «Везите меня в Израиль, я ребенка вам не отдам!» Придуманный мной способ еще не раз спасал людей, желавших уехать в Израиль.

Моя мама, которая жила с нами, очень пугалась каждого посещения милиции или иностранца. И всячески пыталась, как ей казалось, оградить меня от любого участия в сионистской деятельности. Мы, конечно, скрывали от нее аресты Иосифа, наши собрания, организацию коллективных протестов и писем. Но она, будучи интеллигентным человеком, научилась отлавливать интересующую ее информацию из передач Голоса Израиля, Би-Би-Си, Голоса Америки. Она не расставалась с радиоприемником ни на минуту, и, несмотря на то что Советы заглушали эти станции, она ухитрялась быть вполне в курсе многих наших дел. Я очень боялась, что она, как некоторые родители, обратится куда-либо в советские инстанции с наилучшими намерениями защитить нас. Тогда власти, видя наше слабое место, уж взялись бы за нас по-настоящему. Но спасло нас одно небольшое событие. Одновременно с нами решила уезжать в Израиль интеллигентная молодая женщина, кандидат наук, мать-одиночка. Она стала активно добиваться права выезда и привлекла к себе внимание властей. Ее немедленно выгнали с работы, вопрос заработка стоял остро. Будучи под колпаком КГБ, устроиться хоть на какую-то работу было непросто. Ее, как и нас, пытались запугать. Заставить ее работать они не могли. По закону, имея маленького ребенка, она могла не работать. Жила она на крошечные пенсии своей мамы и одинокой маминой сестры. И была свободна для участия в сионистской деятельности, так же, как и я, впервые в жизни безработная. Власти искали слабое место и нашли. Мать-одиночка? Значит — женщина легкого поведения! И ее можно привлечь к ответственности за... проституцию! Доказать? Это было самое простое дело для КГБ! Два подставных свидетеля — и прощай свобода. Мне же хотели пригрозить тунеядством — ведь по закону все должны работать! Я не очень боялась, меня спасала моя 9‑летняя дочка. Муж работал лифтером. По закону этого было достаточно. А вот той женщине могло быть очень непросто! Для начала к ней и ко мне решили послать милиционеров. Но перепутали, как нас пугать. Как-то к нам домой, в наше с Иосифом отсутствие, пришел милиционер. Мама, как и любой советский человек, испугалась, но, к счастью, молчала. Милиционер начал издалека. Он сообщил, что не ожидал от таких интеллигентных людей такого поведения. Он сказал, что меня видели у трех вокзалов в сопровождении разных мужчин. Мама внимательно слушала. Она решила, что эти мужчины — мои новые друзья по сионистской деятельности. Милиционер продолжал. Он объяснил, что меня ожидает тюрьма... за разгульный образ жизни. И сказал, что в нашей стране не позволено зарабатывать на жизнь подобным образом. И стал описывать все прелести тюрьмы, ожидающие молодую и симпатичную женщину. Тут до моей мамы стало потихоньку доходить, в чем меня обвиняют. Она закипела от негодования. Ее дочь подрабатывает у трех вокзалов! Она прочла милиционеру целую лекцию о нашей семье. Она заявила, что у нее имеются большие сбережения. Что она работала всю жизнь, и что мой отец оставил мне достаточно денег, чтобы я могла не нуждаться до самого отъезда в Израиль. Милиционер смутился. Ему не сказали, видимо, кто мы такие. Он думал, что дело весьма обычное, бытовое, но никак не политическое. И, как поняла моя мама, он не очень-то любил КГБ, где зарплаты были большими, а работа намного легче, чем у милиции. Мама потребовала, чтобы милиционер убирался, что она не даст свою дочь в обиду! С тех пор она стала нашим верным соратником.

Тюрьма надолго вошла в нашу жизнь. Уже в Израиле, через несколько лет, мы были приглашены в гости к нашим знакомым, жившим в старом городе Иерусалима. Жилье было очень почетное. Квартиры продавали тогда только людям по особому списку через муниципалитет Иерусалима. Видимо, боялись, что там соберутся люди, которые смогут по идейным соображениям мешать туризму. Наши знакомые очень гордились своей квартирой. Праздник новоселья был в самом разгаре, когда Иосиф громко и радостно заявил: «Смотрите, смотрите, здесь такие же толстые стены, как в Загорской тюрьме, и окна очень похожи!» И вправду — я вспомнила — тюрьма в подмосковном городе Загорске размещалась в здании бывшего монастыря. Наступила неловкая тишина — не всем была понятна шутка Иосифа. К счастью, у хозяев было отменное чувство юмора, они не обиделись.

В 1972 году наш друг, уехавший в Израиль среди первых москвичей «нашего призыва», Володя Ваксман, стараясь поддержать нас, новоиспеченных отказников, обратился к надлежащим властям в Израиле и попросил для нас гражданства. Он переслал нам с туристами соответствующие документы — без фотографий, но с печатью и подписью министра внутренних дел Израиля. Мы долго их разглядывали бежевого цвета картонки и показывали всем знакомым — мы израильские граждане! За нами весь Израиль! Действительно, мы почувствовали себя увереннее во враждебных джунглях советской действительности. Мы гордо предъявляли, как нам казалось, настоящие израильские паспорта в милиции и на допросах в КГБ и всюду настаивали, чтобы в протоколах было записано — «граждане Израиля». Как ни странно, ни на обысках, ни при отъезде в Израиль на советской таможне эти документы не конфисковали.
В аэропорту Бен-Гурион нас ожидали друзья и несколько официальных лиц. Мы были бесконечно счастливы. Нас попросили заполнить анкеты новоприбывших эмигрантов. Мы с радостью написали — граждане Израиля с 1972 года. Кто-то из официальных лиц, увидев «1972 год» в графе «гражданство», буквально изменился в лице: «Что вы делаете! Если вы граждане с 1972 года, то вам не полагается обучение в ульпане, жилье в центре абсорбции и прочая помощь в устройстве! Немедленно спрячьте эти документы! Ведь это не настоящее гражданство, а почетное!» Мы все же хранили все эти годы две бежевые картонки как воспоминания о нашем прошлом. Но почти через 30 лет Мартин Гилберт, составлявший книгу-альбом, посвященный 60‑летию Израиля, поместил копию этого документа в главе о борьбе советского еврейства за выезд в Израиль. Оригиналы мы храним для наших внуков, которые мало что знают о нашем прошлом.

Вспоминается курьезная история, которая тогда ввергла меня в паническое состояние и стоила мне нескольких бессонных ночей. Среди отказников была милая женщина, увлекавшаяся мистикой. Я об этом ее увлечении ничего не знала! А это происходило после наших неоднократных попыток получить хоть какую-то информацию о Щаранском, который после ареста сидел в зловещей Лефортовской тюрьме. Как-то она подошла ко мне около синагоги и тихо сказала: «Дина, ты должна знать, Щаранскому в тюрьме угрожает страшная опасность! Мне достоверно известно, что ему пробили голову чем-то тяжелым». Я спросила, откуда у нее эта информация. «Не спрашивай, это тайна, но информация достоверная». Я попросила ее никому ничего не говорить, я боялась, что это может дойти до матери Щаранского. Ей было 70 лет, и она мужественно тянула неподъемную ношу ареста любимого сына и неизвестности о его дальнейшей судьбе, вплоть до расстрела. Что делать — было неясно. Почему тюремщики сообщили такую информацию Наташе, которая непосредственно никак не была связана с защитой Щаранского? Зачем они это сделали? Мне было ясно, что ответа я не получу ни от кого. Заявить об этом публично? Поможет ли это Щаранскому? А пожилые родители Толи? Я решила еще раз поговорить с Наташей и убедить ее рассказать мне, кто передал ей информацию — какой-то сочувствующий в тюрьме? Или родственники заключенных, получивших свидание. Наташа долго и таинственно упиралась, но потом сказала: «Я получила эту информацию из потустороннего мира, с которым связана. Не бойся, я и мои невидимые друзья посылаем Щаранскому положительную энергию, я знаю, что он скоро поправится от раны». Помню, что из меня как будто выпустили весь воздух. Напряжение улетучилось. Забавно: когда мать Щаранского получила наконец свидание с Толей, он сказал, что некоторое время у него в камере были тяжелые головные боли. Вот и не верь после этого в духов.

Как научилась обходить советские рогатки

До того, как мы попали в «отказ», я была очень правильной, правильной до наивности. Библейские заповеди, о которых ничего не знала, соблюдала интуитивно. Но жизнь в «отказе», в новом, параллельном обычному, ушедшему навсегда мире научила многому.

Раньше, в прошлой жизни, чтобы поехать в отпуск на море, мы записывались в очередь на билеты на самолет за полгода. Целый день, получив уведомление, мы сидели дома, брали для этого отпуск на работе, чтобы не пропустить посыльного с долгожданными билетами. Теперь, в новой действительности, надо было иногда вылететь в другой город в тот же день, да еще не привлекая к себе внимания ГБ.

Постепенно я научилась находить доброжелателей, помогавших в этом трудном деле, или «нужных людей», которые добывали билеты за дополнительную плату или с помощью дефицитной косметики или еще чего-то, недоступного билетному кассиру. Все подобные вещи, привозимые нам туристами с Запада, мы хранили для подарков разным нужным людям — от кассиров до милиционеров.

Но иногда, казалось, ничего нельзя было сделать, время отпусков, билетов нет!

В таком случае иногда помогало неизвестно откуда появившееся во мне нахальство и даже — артистизм. Один такой случай был настолько необычным, что запомнился мне навсегда. Однажды я навещала узника Сиона, сосланного в Читинскую область, в глушь, в 800 км от Читы. Название «Тупик» этого забытого богом поселка говорит само за себя. У меня был билет только в одну сторону, в те времена обратный билет не продавали. Как вернуться в августе в Москву — было неясно. Время отпусков, все куда-то едут. Особенно — из Сибири, мечтая о теплом море или столичных развлечениях. Да еще на обратном пути, сделав крюк, надо было заехать в забытый богом городишко в Сибири, Енисейск, который был совсем не по пути. Туда выслали на 4 года другого нашего активиста. А в Москву собиралась приехать большая делегация конгрессменов из США, которым надо было передать всю информацию. Ведь положение ссыльных было незавидным.

Со мной была милая женщина, тетка ссыльного, которая чуть не упала в обморок, когда мы, навестив ее племянника, на 10‑местном «кукурузнике», с тремя промежуточными посадками в чистом поле, вошли в аэропорт Читы. Аэропорт напоминал место, где спасались от какой-то угрозы сотни людей. Они лежали на полу, дети плакали. Воздух был спертым. У нескольких работавших касс стояли толпы. Билетов на Москву не было на несколько суток вперед. А еще с пересадкой в совсем другой области? Моя спутница сказала, что нам никогда не уехать. Я стала судорожно соображать — что же можно сделать? Кому-то заплатить? В чужом городе, на виду у всех? Нереально. Обезумевшие отпускники плотно обступили работников аэропорта, к ним было не пробиться. Вдруг я увидела, что к одной из касс никто не подходит, кассир тихо скучал в окошке. Я была уверена, что эта касса, как это было повсеместно в России в то время, обслуживает особо важных пассажиров, но решила все же подойти и узнать — может быть, повезет? И сумею договориться? Кассир сказал, что в этой кассе продают билеты в восточном и северном направлениях, например, можно улететь во Владивосток.

От отчаяния и безвыходности положения я решилась. Ничего не сказав своей спутнице, я купила два билета... во Владивосток. Рейс на Владивосток должен был быть через шесть часов. И почти в то же время — ближайший рейс на Москву. Вся надежда была на то, что смена закончится и кассир, продавший мне билеты, уйдет домой. Когда объявили посадку на московский рейс, я с ничего не подозревающей спутницей подошла к контролю. Контролер автоматически проверил наши данные и повторил название рейса «Чита — Владивосток». Я переспросила: «Какой Владивосток? Мы летим домой, в Москву». Контролер сунул мне под нос билеты и сказал: «Дамочка, тут написано Владивосток». Моя спутница искренне стала возмущаться, причитая, что первый раз в жизни слышит о таком безобразии. Она показала московскую прописку в паспорте и заплакала. Мне ее было искренне жаль, но я не стала посвящать ее в свои планы. Она была так натуральна в своем негодовании. Вернуться как можно быстрее в Москву нам было нужно не потому даже, что мы на месяц бросили свои семьи, приехав поддержать ссыльных. Информация была нашим главным оружием, ее надо было передать. Ведь это была первая поездка к ребятам, первая информация без надзора тюремных надзирателей. У нас было заявление о несправедливости приговора и их обращение к конгрессменам, запись рассказа о тяжелейших условиях многомесячного этапа в Сибирь — все это жгло мне руки. И надо было еще получить подобные документы от второго ссыльного, осужденного за участие в той же мирной демонстрации протеста против незаконных отказов в выезде в Израиль и сосланного в Сибирь на четыре года. Городок Енисейск, в который сослали Борю, был совсем не по дороге в Москву!

Я, убедившись, что кассира уже нет, вступила в игру. «Мы сидим здесь уже третьи сутки, мы устали, мы голодные и грязные, и чья-то ошибка нас не касается. Мы хотим улететь ближайшим рейсом... Если нет — то мы позвоним в Москву, в редакции газет, в „Крокодил“, наконец». Моя спутница, не понимая, что происходит, к моему счастью, замолчала. Я была напряжена до предела! Мысленно повторяла: это для ребят, не для нас! Они в ссылке беззаконно! Чудо должно произойти!

Работники аэропорта никогда не сталкивались с такой ситуацией. Такая ошибка, да еще скандал на всю страну! Посовещавшись с начальством, нам сказали: «Не кричите, не возмущайтесь. Наша ошибка — мы вас отправим. У нас есть „броня“ — резерв мест на непредвиденные случаи». (Я подумала: для «блатных».) Нас отправят в Москву. Но нам надо попасть еще и в Енисейск! Я лихорадочно стала соображать — что делать? Ведь второй ссыльный ждет нас! И на пике театральной истерики я заявила: «За то, что вы так с нами поступили, мы хотим компенсацию!» Испуганные таким поворотом дела работники аэропорта спросили: «Что значит — компенсацию? Чего вы хотите?» Я заявила, что по дороге в Москву мы хотим остановиться на два дня в Енисейске! И чтобы нам поменяли билеты так, чтобы мы из Енисейска могли улететь в Москву, не стоя в очередях. Я даже не знала — есть ли такой рейс — «Чита — Енисейск» или нет! Но чудеса продолжались! Рейс был, и мы улетели до пересменки. Я очень боялась, что появится тот кассир — и обман раскроется. Мы успели попасть в Москву вовремя и всю информацию передали нашим друзьям и защитникам.

В ситуации абсолютно бесправных и преследуемых людей мы продолжали жить так, как считали нужным. И находили самые разные, иногда курьезные, способы сопротивления. Однажды около московской синагоги был задержан без всяких оснований наш товарищ Борис. Его увели милиционеры. Куда? Никто не знал. И причину — тоже. Я не видела самого момента ареста, но ясно было, что просто так, без команды ГБ, не хватают на улице без всякого внешнего повода. Надо было поддержать Борю. Но где он? Все случилось так быстро, что никто не понял, куда его увели или увезли. Я подумала — скорее всего, он в ближайшем отделении. И быстро пошла туда. На входе стоял милиционер, что было необычно. Значит, Боря там! Как пройти? Неясно. Я достала 10 рублей из сумки и спросила милиционера: «Где тут платят штраф за переход улицы в неположенном месте?» Он от удивления, что кто-то добровольно пришел платить штраф, посторонился и пропустил меня внутрь. Я помчалась по коридору, открывая все двери. И наконец в каком-то кабинете увидела Борю. Он был подавлен и растерян. Я успела крикнуть: «Ничего не подписывай, мы все знаем, и наши друзья скоро узнают». Следователь не ожидал такого вторжения и растерялся. Боря в ответ прокричал мне все, что хотел... И вечером, слушая «запретные голоса» по радио, я услышала и об этом случае. А Борю к ночи отпустили...

Самым трудным моментом каждой демонстрации протеста было узнать, какой срок дали арестованным и куда увезли. Испытав облегчение, что за демонстрацию с плакатами «Выпустите узников Сиона» дали всего 15 суток ареста, я пыталась узнать, где арестованные. После долгих хождений по отделениям милиции удалось узнать, что арестованные увезены в город Загорск, в местную тюрьму. Надо было туда быстро добраться и передать что-то из мелочей, чтобы ребята знали, что мы их нашли. Я схватила первое попавшееся такси и сказала водителю: «Загорск». Он ответил, что он не может выехать из Москвы, Загорск — это уже не Москва, а Московская область. Привыкнув за время отказа к тому, что деньги могут помочь в любом деле, я сказала: «Плачу вдвойне». Он оживился, и граница Москвы сразу отодвинулась до города Загорска. Мы помчались в сторону Загорска. Когда я еще выходила из дома, я обнаружила слежку. За мной шли неприметные люди в штатском, и за ними медленно следовала черная машина. Эта же машина, конечно, сопровождала и наше такси. Водитель заметил ее не сразу. Но, подъезжая к границе Москвы, он занервничал. «Нас преследует дорожная милиция (ГАИ), — сказал он. — Я боюсь, дальше не поеду. У меня отберут права. И оштрафуют». Я не нашла ничего лучшего и сказала: «Это за мной, а не за тобой». Он покосился на меня. Прилично одетая женщина, вряд ли у нее есть какие-то дела с дорожной милицией. Он не поверил и не успокоился. Мы мчались по шоссе, а за нами неотступно — все та же «Волга». Вдруг у нашей машины поднялась передняя крышка капота, но водитель скорости не сбавлял! Я крикнула ему: «Остановись, мы разобьемся!» Он меня вроде бы не слышал совсем. Лицо было напряженным, руки вцепились в руль. Внезапно он резко затормозил, как будто придя в себя. Он выскочил из машины и закричал: «Берите меня, гады! Вот я!» Но «Волга» остановилась на приличном расстоянии, и из нее никто не вышел. Тут мой водитель пристально посмотрел на меня и спросил: «Кто ты такая? Может, это и вправду за тобой?» Я сказала, что я жена арестованного за валютные махинации, и за мной следят. Казалось, что он мне поверил. Мы спокойно с тем же эскортом доехали до Загорска. Я попросила водителя подождать. Полчаса я препиралась с дежурным, требуя принять передачу — зубную щетку и пасту. Он говорил, что эти вещи можно купить в тюремном ларьке. Но я настаивала! Он о чем-то тихо совещался с людьми из подъехавшей «Волги». И передачу приняли. Я ликовала! Ребята узнают, что мы их нашли, что они не одни и их семьи будут предупреждены о том, что 15 суток не увидят своих близких. Потом я узнала от Иосифа, что они в камере подняли скандал и требовали... зубные щетки и пасту. Долго, наверное, в ГБ расшифровывали это требование с воли и из тюрьмы. И, наверное, нашли свое объяснение таинственному совпадению. Обратно таксист ехал спокойно, не обращая внимания на «Волгу», ехавшую на почтительном расстоянии. Я поехала на улицу Горького, где жил Володя Слепак. Надо было передать корреспондентам, что вся группа арестована за минутную демонстрацию на 15 суток и находится в Загорской тюрьме. Когда я вышла из такси, за мной побежали люди в штатском из подъехавшей «Волги». Мой водитель закричал мне вдогонку: «Слава богу, это и вправду за тобой!»

О помощи с неожиданной стороны и от неизвестных людей

Об этом можно писать долго. Самые разные люди предлагали нам помощь, казалось бы, без всякой причины. Иногда они очень рисковали своей карьерой.

Прежде всего, хотелось бы вспомнить профессора-психиатра, заведующего отделением в одной из московских психиатрических клиник Юлия Шапиро. Я рассказала ему о том, что несколько московских евреев, которые хотели бы уехать в Израиль, боятся подавать на выезд, т. к. у них имеется досье в психиатрической клинике. Случалось это по разным причинам. Один лечился по-настоящему от депрессии, другой — соорудил себе дело, чтобы не попасть в армию. Армия отрезала от него возможность уехать в Израиль на долгие годы. Один мой друг лежал в отделении для привилегированных клиентов, среди которых были и члены ЦК. В этом отделении лечили от бессонницы и хронической усталости. Лечили ваннами, массажами, лечебным голоданием и лечебным сном. Но от этого было не легче! Дело в такой клинике позволяло без суда и следствия поместить туда «на лечение» на неопределенный срок. Этого и диссиденты, и евреи боялись больше, чем тюрьмы!

Профессор выслушал меня и сказал, что ему нужны фамилии людей, которые значатся в картотеке нашей больницы. Я сказала, что знаю нескольких евреев, чье желание уехать кажется несбыточным из-за злополучной карточки. Но их, наверное, больше. Через пару недель мой знакомый сказал мне: «Пусть не боятся, я уничтожил дела всех тех, кого можно считать евреем». Дел было немного, но он рисковал так, что мне стало за него страшно! Он просил не рассказывать об этом никому. Я держала слово, пока он был жив. Светлая ему память. Но тем, кто делился со мной своей бедой такого рода, я говорила: «Проверьте, может быть, вашего дела уже нет в этой клинике за давностью или за незначительностью». И люди оживали! Они смело выходили на демонстрации, участвовали в любых других наших коллективных действиях.

Стоит вспомнить и неизвестную мне русскую пожилую женщину... Наши телефоны были давно выключены, и мы перебивались как-то, переходя из одного переговорного пункта в другой или звоня по договоренности из пустых квартир тех счастливчиков, которые отбыли в Израиль. В Вене они сообщали свой номер телефона и время, когда мы будем ждать звонка в их пустых разоренных квартирах. В этот раз дело происходило на центральном телеграфе Москвы. Я сидела и с напряжением ждала телефонного разговора с Америкой. Туристы за неделю до этого передали мне время и место, куда я должна была прийти для разговора. Надо было передать коллективное письмо в защиту Щаранского, написанное сразу же после его ареста. Я была в обычном сопровождении двух гэбэшников, которые лениво прогуливались по залу. Разговор был необычайно важен для меня, т. к. я сама ожидала ареста со дня на день. Может быть, это была последняя возможность объяснить нашу позицию и опасность ситуации для всех евреев, желающих эмигрировать в Израиль. Меня не вызывали. Прошел час. Я нервничала, коллективное письмо жгло мне руки. Вдруг меня вызвали по фамилии и попросили подойти к диспетчеру-телефонистке. Ничего не говоря, женщина сунула мне в руки записку. Она прошептала: «Прочтите и уходите». Я вернулась на свое место. В записке было написано: «За вами следят. Вы в опасности. Я не даю вам разговор специально. Уходите!» Милая женщина, очень рискуя, на глазах гэбэшников пыталась защитить меня. Переждав несколько минут, я вернулась к ее окошку и прошептала: «Я знаю, спасибо, дайте разговор!» Передав текст друзьям на Западе, я шла домой и улыбалась. В это очень опасное для нас время люди нам сочувствуют!

Эта история, уж совсем в духе того времени, случилась тогда, когда почти все наши пишущие машинки были конфискованы при обысках. Купить пишущую машинку было непросто. Однажды ко мне около московской синагоги подошел немолодой полноватый и хорошо одетый человек. Похоже, он был евреем. Он попросил разрешения приехать ко мне поговорить. Я дала ему адрес, думая, что это человек, желающий уехать или получивший отказ в выезде. Такие люди обычно искали помощи или хотели найти товарищей по отказному несчастью. Мой дом был всегда открыт для таких встреч. Через несколько дней мой знакомый, явно испуганный своим визитом, позвонил в дверь. Я спросила его, собирается ли он уезжать в Израиль. Он ответил отрицательно, но сказал, что ему важно со мной поговорить. Я предложила ему не разговаривать, а воспользоваться детской игрой-писалкой. Можно было специальной палочкой писать текст, а затем стирать его, резко приподнимая пластиковую пленку, находящуюся на поверхности картонки. И вот что выяснилось. Этот человек был директором магазина, в котором продавались импортные пишущие машинки «Эрика» — самые популярные и не очень дорогие. Но в свободной продаже их почти не было. В то время в Москве были популярны слова «выбросили», «давали», «достали» вместо нормальных слов «продавали» и «купили». Директор магазина предложил мне оставить для меня и моих друзей... десять пишущих машинок, не пускать их в продажу. Я объяснила ему, что мы все — под колпаком, что я должна найти людей, которых не сопровождают гэбэшники. Ведь продажа из-под прилавка была очень опасна для него. Но он подтвердил свое желание помочь нам. Удача свалилась неожиданно, ведь мы активно перепечатывали и размножали сионистскую литературу, коллективные письма, списки людей, получивших отказ в выезде, списки тех, кто просил вызов из Израиля и многое другое. Без машинок мы были как без рук. А их отбирали при обыске! Мы условились, что те, кто придет за машинкой, скажут условленную фразу. Этому я тоже научилась в отказе! Я немедленно связалась с друзьями. И все десять машинок перекочевали в наши дома.

Об этом случае я молчала долгие годы, т. к. информация могла быть использована нашими врагами. После ареста Щаранского я оказалась в центре его защиты. Работала с адвокатами, иностранными гостями, передавала информацию на Запад. Об этом — в другом месте. Здесь пойдет речь о человеке по имени, скажем, Ицик. Так он представился. Он сам нашел меня, не знаю как. Я его раньше нигде не видела. С нашим движением связан не был. Как это было принято у нас, мы писали друг другу на детской игре-писалке. Он сказал, что слышал о деле Щаранского. Он сам еврей и хочет помочь, хотя к выезду в Израиль относится крайне отрицательно. Он понимает, что Щаранскому в лагере придется очень несладко. Поэтому хочет помочь ему хотя бы не страдать от холода. Я была крайне удивлена, такого опыта у нас не было. И люди, попавшие в советский концлагерь, действительно страдали неимоверно и от холода. Он продолжал: «Пойдешь к такому-то человеку по этому адресу. Скажешь, что от Ицика. Он сделает Щаранскому телогрейку». Я была в полном изумлении. Что значит «сделает»? «Этот портной вытащит из телогрейки вату и вместо нее засунет пух. Чтобы это было незаметно, он распорет ее по швам в нужных местах, добавит внутрь для веса ткань и вручную сошьет заново по тем же швам!» Мы не сумели воспользоваться помощью Ицика, т. к. Щаранского увезли из Москвы внезапно, без предупреждения и свидания. Но несделанная телогрейка грела меня долго. Явно этот человек был из незнакомого нам мира нарушителей закона, и он рисковал, разыскивая меня и передавая информацию, которая служила, видимо, верой и правдой не одному поколению его друзей.

Помочь Щаранскому хотели многие. Так, академик Сахаров просил передать ему в тюрьму свой единственный старенький меховой полушубок. Полушубок приняли!! Корреспондент «Нью-Йорк таймс» Дэвид Шиплер, считающийся хорошим специалистом по России, принес мне батон нежнейшей докторской колбасы, купленной на валюту в магазине «Березка». Он слышал, что Щаранскому разрешалось передать кило колбасы один раз в месяц. Наверное, Дэвид представлял себе, как обрадованный Щаранский кладет колбасу в большой холодильник, похожий на тот, который был у него в квартире. Может быть, он думал, что в камере есть еще и телевизор и бог знает еще какие удобства! Я вежливо поблагодарила Дэвида, не желая его обидеть, и, признаюсь, первый и последний раз в жизни слопала с Иосифом чужое — эту чудную колбаску, совсем нам не предназначенную. Колбасу же нам доставал новый знакомый, завмаг, тоже тайно сочувствующий уезжающим в Израиль. Приготовление колбасы для заключенных было тоже своеобразной процедурой, которую не поймет никто в свободном мире. Мы выбирали колбасу определенной фабрики, по совету отказника, бывшего до подачи документов на выезд в Израиль главным технологом московского мясомолочного комбината. Он попал в отказ, по-видимому, потому что знал, что кладут в колбасу вместо мяса на различных мясокомбинатах России. Мы подсушивали батон колбасы дома еще примерно неделю. Колбаса должна была быть супер-сухой, тогда на положенный один килограмм веса приходилось полезного содержания хоть чуть-чуть больше. Затем она смазывалась подсолнечным маслом, чтобы продержалась в камере подольше.

Мне приходилось носить передачи и в другие московские тюрьмы. Тюрьмы отличались не только по характеру арестантов, их преступлений и предполагаемым срокам заключения, но и резко различались по составу тюремщиков. Чем меньше был предполагаемый срок ареста, ожидаемый заключенным, тем грубее были тюремщики, обслуживающие тюрьму. В Бутырской тюрьме, где был заключен Марк Нашпиц, тюремщик, взвешивавший колбасу, мог, например, молча кинуть мне ее в лицо со всего размаху. Я, тогда еще неопытная в таких делах, не поняла, что происходит. Я подумала, что Нашпица уже отправили этапом отбывать наказание, что его нет в тюрьме. Оказалось, как мне объяснили более опытные родственники, стоявшие в очереди на передачу продуктов, колбаса была тяжелее... на несколько граммов! Самые вежливые тюремщики были в знаменитой Лефортовской тюрьме, откуда, как горько шутили, была видна Колыма. Приемщики передач были в белых халатах и дефицитных ондатровых шапках. Они брезгливо брали пакетики с разными разрешенными заключенному продуктами. Небрежно кидали на весы, почти не проверяя вес. Я этим немедленно воспользовалась. Заключенному полагался один килограмм овощей или фруктов на месяц. Я покупала разных овощей или фруктов, нам их доставали сочувствующие, по 100–150 граммов каждого. И медленно передавала пакетик за пакетиком. Вместо того чтобы положить все пакетики разом на весы, их принимали по одному. Тюремщикам было лень складывать веса или они не очень помнили арифметику, но удавалось передать Щаранскому вместо одного килограмма иногда даже полтора! Я поделилась своим новым опытом с диссидентами. Сейчас, из далекого нового века, моя тогдашняя победа кажется мне настолько смешной, что я решила написать о ней только после долгих размышлений. Только для того, чтобы был понятен тогдашний колорит нашей повседневной жизни. Но тогда это было достижением!