История моего израильского гражданства
Интервью с Александром Горбачем
Александр Яковлевич Горбач — активист алии из Харькова. Репатриировался в Израиль в 1971 г. Проживает в Иерусалиме. Интервью провел Семен Фрумкин 2 февраля 2026 г.
Александр Горбач: Я родился в Харькове 19 июня 1936 года. Мой отец Яков Самойлович был кадровым офицером-связистом, майором, а потом и подполковником. В боях на Халхин-Голе он получил свою первую награду, редкую по тем временам медаль «За боевые заслуги». За четыре года до моего рождения он овдовел, сразу после родов умерла его первая жена, но успела произвести на свет сыночка, которого назвали Леней. Моя мама — Хана Ушеровна Гольдфарб, ей в год моего рождения было двадцать два года, стала воспитывать малыша, как родного, и я до десяти лет рос вместе со сводным братом.
Семен Фрумкин: А с какого времени вы себя помните?
А. Г.: Мои первые воспоминания относятся к кануну войны. Отец вел меня по улице, я перепрыгивал через лужи, а дети вокруг кричали: «Орденоносец, смотрите, орденоносец!». Я хорошо помню тот день, когда началась война. Спустя какое-то время, через месяц, наверно, пришел отец и сказал, что у нас есть всего полчаса на сборы, два чемодана. Он взял нас, у него была машина, приехали на вокзал. Он нашел начальника эшелона, который отправлялся в Саратов, и приказал ему найти места для членов его семьи. Отцу-орденоносцу не могли отказать, мы доехали до Саратова, а потом отправились в Астрахань. Но когда немецкие войска стали двигаться на Сталинград, то и Астрахань оказалась в ближнем тылу и оставаться в ней стало небезопасно. Из города началось паническое бегство. К нам присоединились сестра отца Сара с сыном Мишей, а потом сестра матери Ревекка из Житомира. Через Саратов мы добрались до Ташкента, а оттуда нам посоветовали перебраться в соседний областной центр Наманган.
С. Ф.: Итак, началась ваша жизнь в эвакуации...
А. Г.: Мы разместились в маленьком однокомнатном домике без окон, с одной дверью, так называемой «кибитке». В центре комнаты — яма метровой глубины для разжигания костра из кизяков. Вскоре нам построили внутри печку, на которой мы с мамой спали, а однажды чуть не угорели, чудом спаслись. Питания по карточкам не хватало, все недоедали. И это несмотря на то, что Ривка устроилась рабочей на соседний завод металлоконструкций и там получала еду. Мама занялась организацией курсов медсестер, училась вместе с девушками, и сама стала дипломированной медсестрой. Поэтому ее приняли в санитарный поезд, который отправлялся в сторону недавно освобожденного Харькова.
С. Ф.: Это уже в 43 году вы вернулись в родной город
А. Г.: Да, в Харькове еще дымились руины, жить было негде, поэтому мама с двумя детьми поселилась в пригороде и стала работать в эвакогоспитале. Вскоре нас разыскал отец, он привез два чемодана еды, там были консервы и белый хлеб. Вместе с представителем военкомата он устроил нас в городе, в доме из которого мы уезжали. А потом, он огорошил мать тем, что уходит в другую семью, к так называемой ППЖ (походно-полевая жена), а его сын Леня пока поживет с нами. Затем он отправился в район боевых действий и воевал до конца войны, командуя отдельным полком связи танковой армии. Мамин госпиталь перевели в другое место, она осталась без работы, а потом устроилась в проектный институт на мизерную зарплату.
С. Ф.: А вы пошли учиться в школу
А. Г.: Конечно. Я закончил школу в 53 году, а это были нелегкие для евреев времена. Помню хорошо, как директор школы, проходя по классам, а это был урок украинского языка, ткнул в меня пальцем и вопросил учителя: «А как он знает украинский?». Испуганный учитель сказал: «Добре, добре». Он угрожал круглому отличнику Зингерману, что тот, несмотря на свои пятерки, пойдет служить в армию. В тот год было сложно поступить в любой харьковский вуз, поэтому я стал студентом инженерно-строительного института в Полтаве. Через два года я умудрился перевестись в аналогичный харьковский вуз, который окончил в 58 году.
С. Ф.: И началась трудовая деятельность.
А. Г.: По распределению меня направили в городок Палласовка, он находился тогда в Сталинградской области, где я проработал пару лет на стойках. Потом вернулся в Харьков, работал в различных проектных институтах до семидесятого года. Последним местом работы стал институт «Гипросталь».
С. Ф.: А теперь перейдем к вашим отъездным делам.
А. Г.: В конце 60-х годов, после всплеска национальных чувств, связанных с победой Израиля в Шестидневной войне, в Харькове сложилась группа евреев, решивших добываться выезда в государство своей мечты. Я сблизился с Хаимом Спиваковским, который ранее отбывал свой срок в Гулаге, где сидел в одном лагере с Виталием Свечинским и подружился с ним. Другим рыцарем ранней алии был Арон Богдановский, который еще до разрыва дипломатических отношений с Израилем, умудрился проникнуть на территорию посольства и встретиться с консулом. После этого потек различными путями ручеек информационной литературы, учебников иврита и словарей. Арон был первопроходцем, в ноябре 1968 года он обратился в ОВИР за получением визы, через Лею Словину он получил приглашение из Израиля, летом 69 подал документы и, менее чем через три месяца, ему дали разрешение, а на сборы дали сравнительно большой срок.
С. Ф.: И он вскоре уехал?
А. Г.: Как бы не так. Он поехал в Москву в «Ленинку» со списком книг за получением разрешения на вывоз и оплаты таможенных пошлин. Там возник конфликт, который закончился тем, что ему аннулировали визу. Были попытки посадить его в «психушку». И только спустя много месяцев ему возобновили выездную визу. Во всех его перипетиях я принимал активное участие.
С. Ф.: А вскоре и вы пошли по пути своих товарищей-первопроходцев?
А. Г.: Моя подача была в двадцатых числах декабря семидесятого года. Перед подачей документов в ОВИР я работал в проектном институте «Гипросталь». В конце лета у меня возникли проблемы с глазами. Правый глаз у меня был травмирован еще в школьные годы и не видит. Вдруг возникли фантомные боли в другом глазу. Я лег в глазную клинику в Харькове, после месяца обследований меня отправили на операцию по удалению гланд, но боли продолжались. Более трех месяцев больничный лист не оплачивался, в «Гипростали» мне предложили уволиться «по собственному желанию», и я остался без работы.
С. Ф.: Но какая работа подходит человеку с больными глазами, обратившемуся в ОВИР?
А. Г.: Я познакомился с фотографом-частником Радзивиллером, у которого с женой-ретушором было официальное разрешение на работу, они платили все налоги и так далее. Он придумал такое занятие — создавать большие портреты умерших родственников с маленьких фотографий, а в деревнях очень любят вешать на стены такие портреты. Ему нужен был помощник для сбора в глубинке заказов, а потом, чтобы доставлять их на место. Оплата — по результату, сделал портрет, заработал десятку. Я отправился с ним в Чечельник, пятитысячный городок или большое село в Винницкой области. За два дня мы набрали там какое-то количество заказов и вернулись домой в Харьков. Там были изготовлены фотопортреты и спустя какое-то время мы вернулись в Чечельник.
С. Ф.: И что там произошло?
А. Г.: Нас уже ждала в деревенской гостинице специальная группа, которая уже неделю дожидалась меня, а дата приезда была определена ими из прослушки моего телефона. У нас отобрали паспорта, готовую продукцию и дали возможность уехать в Харьков. В воскресенье майор ОБХСС, вкупе с рядовыми милиционерами и неким типом в штатском, провели у меня дома обыск. В результате у меня изъяли письма из Израиля, рукописные копии стихотворений Евтушенко «Бабий Яр», «Еврей-священник», а вот статью Сахарова оставили. После обыска доставили в отделение милиции, но составить протокол задержания не смогли, так было неясно, в качестве кого я привлекаюсь — подозреваемым, обвиняемым или свидетелем и по какому делу. В тот день меня отпустили, а спустя несколько дней сообщили, что против меня возбуждено уголовное дело о занятии незаконной предпринимательской деятельностью. Реальной целью моего дела было запугивание тех, кто решил выехать в Израиль. Я записался на прием к начальнику Управления МВД по Харьковской области, и во время разговора он пообещал мне от трех до пяти лет лишения свободы.
С. Ф.: Ну, такая была установка. Бороться с этим было очень сложно.
А. Г.: Это мне говорили все столичные адвокаты, которых пытался подобрать мне в Москве отказник Виктор Польский. Я обратился с открытым письмом к Генеральному прокурору СССР Руденко и, вместе с тридцатью девятью отказниками 26 марта 1971 года принял участие в походе в приемную прокурора. Оттуда нас вывели силой, развезли по вытрезвителям и дали по 15 суток. Я объявил голодовку и держал ее все дни. На десятый день мне назначили принудительное кормление, отправили по этапу в Харьков в «столыпинском» вагоне. Когда меня выпустили, я выглядел так, как на фотографии, помещенной в начале интервью. За пару часов до окончания 15 суток меня насильно остригли. Эта фотография и история моей борьбы за выезд были отражены вскоре в израильской прессе.
С. Ф.: А что происходило с уголовным процессом?
А. Г.: Уже была назначена дата суда в Чечельнике. В Киеве я нашел адвоката Шапиро, с которым успел подписать договор, он получил командировку от Коллегии адвокатов и прибыл со мной на суд, немало ошарашив постановщиков процесса, которые были в курсе того, что московские светила юриспруденции отказались от моей защиты. В первый день суда шел опрос свидетелей, которые единодушно показали, что никаких денег мне не передавали. На второй день суд начался с задержкой в два часа, после допроса первого свидетеля был объявлен перерыв на обед. В три часа дня прибыл специальный гонец с депешей, после чего допрос свидетелей был прекращен и перешли к речи адвоката. Местный прокурор, вместо обвинения и запроса 3–5 лет лишения свободы, по сути, выступил в мою защиту и попросил назначить наказание в размере штрафа в 400 рублей.
С. Ф.: Так что же на самом деле произошло?
А. Г.: Это стало известно позднее. В первый день моего суда, в Лондоне было открытие выставки «Советское пресс-фото», куда прибыл посол Советского Соза в Великобритании Михаил Смирновский. Выступление видного дипломата было сорвано членами группы, организованной Леей Словиной, тогда работавшей в Сохнуте. Она встречалась с Шамиром и попросила его организовать командировку в Лондон. Обструкция советского посла, а за ним следовали машины с громкоговорителями, объяснявшими, что в Советском Союзе собираются судить евреев за их желание эмигрировать. В министерстве иностранных дел СССР эта акция вызвала негативную реакцию, они приказали остановить мое преследование. Так что своим мягким приговором, штрафу 400 рублей, я обязан лондонской демонстрации.
С. Ф.: И советские газеты тоже не оставили вас без внимания?
А. Г.: Да, местная газетенка на украинском языке «Соцiалiстычна Харькiвщiна» посвятила мне статью «Зречення», что в переводе означает отречение. В этой статейке было написано, что «...Горбач длительное время добивается разрешения на выезд в Израиль. На днях он отказался от советского гражданства...». Обсудив уголовную сторону моего дела, журналист пишет: «Как не крути, наказание справедливо. Могло быть и более сурово, статья предусматривает до 5 лет тюрьмы».
С. Ф.: Интересно, здесь говорится, что вы отказались от советского гражданства.
А. Г.: Я обратился в Президиум Верховного Совета с заявлением об отказе. Многие страны мира, в том числе и Советский Союз, и Израиль, подписали соглашение о недопущении создания апатридов, то есть лиц без гражданства. Но в СССР существовало еще одно постановление о недопущении двойного гражданства. Я запросил в Израиле документ о предоставлении мне гражданства, которое в те годы было очень непросто получить. Мой товарищ Арон Богдановский пытался пробить стену израильской бюрократии. Во время посещения Голдой Меир Голанских высот он подошел к ней, показал мои письма и документы. Голда пообещала разобраться, и вскоре мне сообщили, что я таки получил желанное гражданство. Кажется, это был первый документ такого рода. Я потребовал, чтобы этот документ был передан официальными каналами через голландское посольство. Показанный ниже תעודת אזרחות был подписан Иосефом Бургом, который был в то время министром внутренних дел.
К этому документу был приложен нотариально заверенный перевод на русский язык. Таким образом, я стал человеком с двойным гражданством, что противоречило советским законам. На этом основании я просил Председателя Президиума Верховного Совета СССР Подгорного о лишении меня советского гражданства. Моя история с получением израильского гражданства ускорила получение выездной визы.
С. Ф.: Так вы уехали победителем
А. Г.: За мной тянулся шлейф проблем. Билета на самолет мне не дали и заставили ехать до Вены поездом. На пограничном переходе на станции Чоп пограничники потребовали, чтобы я вышел из купе и остался для проверки моего багажа. Я тут же выбросил свой единственный чемодан. Наш поезд не отправляли более пяти часов. Когда стали отцеплять наш вагон, я вышел. Вместе со мной выкинули на улицу без денег и билетов еще три семьи репатриантов. Ночь мы как-то перекантовались в гостинице. Сопровождавший мою персону кагебешник требовал меня наказать за вчерашнюю задержку поезда, но офицер-пограничник, начальник погранзаставы в чине подполковника постарался отправить меня ближайшим поездом. Какая радость была, когда я добрался до Вены, а 11 ноября 1971 года уже прибыл в Израиль.
С. Ф.: Несколько слов скажите о том, как сложилась ваша жизнь в Израиле.
А. Г.: С профессиональной точки зрения — отлично. В Технионе я прошел подготовку на третью степень в области строительства, потом занимался проектированием в рамках Хеврат Хашмаль и Солель Боне, занимал ответственные посты в министерстве строительства, преподавал в различных учебных заведениях. Неплохо прожил здесь 55 лет. Через три года женился, вырастил трех сыновей, один из них популярный адвокат и нотариус. Два внука, старшая сейчас в армии, младший в сентябре пойдет служить на флот.
С. Ф.: Спасибо вам большое за интересный рассказ.