Шнирман Симон Давидович — Узник Сиона

В 1978–1980 и 1983–1986 годах дважды отбывал наказание в лагерях за отказ от службы в Советской армии. В 1987 году репатриировался в Израиль из Кишинёва. В настоящее время проживает в Нетании.

Интервью провёл Семён Фрумкин 2 ноября 2026 года.

Семён Фрумкин: Привет! Расскажи вначале о своей семье.

Симон Шнирман: Родился я в 1957 году в городе Керчь, Крымской области. Родители мои не были коренными керчанами, хотя корни отца тоже уходят в Крым. Мама родом из белорусского местечка, но потом жила в еврейских сельскохозяйственных поселениях Крыма. Незадолго до моего рождения родители переехали в Керчь — промышленный город, существенно отличавшийся от основной части полуострова с её курортными городами и более крупными и заметными еврейскими общинами.

С. Ф.: А как звали твоих родителей?

С. Ш.: Мой отец — Давид Шнирман. Его отца, то есть моего деда, звали Берко. Маму при рождении и в первые годы жизни звали Фрумой, но впоследствии она стала Фаиной. Оба родителя завершили свой жизненный путь в Израиле: отец — в 1984 году, когда я ещё находился в советской тюрьме, а мама — в 2009‑м. Наша семья оказалась разорвана: отец и сестра были в Израиле, а я и мама — в СССР.

С. Ф.: А кем был твой отец?

С. Ш.: Он был профессиональным моряком. Всю жизнь проработал на море: был механиком, штурманом, дорос до капитана. И не случайно местом жительства была выбрана Керчь — портовый город.

С. Ф.: Как сложились военные судьбы твоих родителей?

С. Ш.: Оба они — участники Второй мировой войны. Отец был краснофлотцем. Мама двадцатилетней девушкой добровольцем ушла на фронт.

С. Ф.: На каком языке говорили у вас в семье?

С. Ш.: На русском, разумеется. Отец знал идиш, но не очень хорошо. Его родители уже были затронуты ассимиляцией, хотя и не были чужды еврейской традиции. Тем не менее, в семье говорили по-русски. У мамы же был хороший идиш. В её родительском доме говорили на идише. Она училась в еврейской школе до шестого-седьмого класса, пока это обучение не прекратили в 30‑е годы.

С. Ф.: Интересно, когда в семье пришли к мысли об Израиле?

С. Ш.: Отец всегда был склонен к сионизму, к Израилю. По работе он побывал во многих странах мира, но сбежать не мог: существовал институт заложников, и в случае его побега пострадали бы сестра, брат и родители. В конце пятидесятых отец связался по телефону с израильским посольством в Москве, которое тогда ещё существовало, и попросил прислать вызов. С 1959 года вызовы стали приходить. Семья подала просьбу на выезд, но нас, разумеется, в местном ОВИРе послали подальше. Так мы стали, наверняка, единственными отказниками в Керчи. С самого раннего детства и до юности я рос в атмосфере ожидания выезда.

С. Ф.: Какие-нибудь материалы из Израиля вы получали?

С. Ш.: Да, и это тоже формировало меня как сиониста. Мы получали, например, красочные календари из Израиля с различной рекламной информацией о стране. Общественные организации и отдельные активисты тоже не оставляли нас без внимания. Я получил, например, набор марок. Иногда приходили вещевые посылки в качестве материальной поддержки. Присылали и мацу.

Я учился в школе, затем — в местном металлургическом техникуме по специальности «Полезные ископаемые». По распределению уехал в Запорожье, где прожил пару лет. Там же впервые оказался в заключении.

С. Ф.: Значит, в Запорожье ты обратился в ОВИР?

С. Ш.: Да. Впервые я обратился самостоятельно. Отец к тому времени уже уехал в Израиль. Все эти годы мы находились в отказе, периодически возобновляя просьбы о выезде.

Не думаю, что в Керчи были другие отказники. Мы, наверняка, представляли собой лакомый кусочек для «компетентных» органов. Возможно, под это дело у кого-нибудь даже была ставка или полставки, а заодно и звёздочки на погонах. Предполагаю, что нами дорожили и держали нас для этой цели. Такова была наша судьба.

Позже, когда я уже перебрался в Запорожье, отцу, неожиданно для всех, дали разрешение на выезд, и в 1976 году он уехал один, с надеждой, что вскоре сможет вырвать всю семью. Но, к сожалению, так не получилось. Мама с сестрой подали новый запрос из Керчи, а я — из Запорожья.

Одновременно меня стали призывать в Советскую армию. Я решительно отказался служить в Советской армии, о чём громогласно заявил на призывном пункте.

С. Ф.: Это когда было?

С. Ш.: В 1977 году. ОВИР дал мне отказ. В военкомате не знали, что со мной делать, не спешили передавать дело в прокуратуру и ещё целый год пытались меня уговорить. Но я был упорен. В 1978 году меня осудили и приговорили к двум с половиной годам лишения свободы. При этом матери и сестре дали разрешение на выезд. Сестра уехала, а мама осталась ждать меня. Это ожидание затянулось на много лет.

С. Ф.: А где проходило судилище? Где потом отбывал наказание?

С. Ш.: Суд состоялся в Запорожье. Затем, после нескольких этапов и пребывания в Херсонской тюрьме, я оказался в лагере общего режима в Херсонской области. В конце 1980 года освободился. Вернулся в Керчь к матери, в родной дом.

Два года после освобождения я прожил в Керчи, работал грузчиком. И, конечно же, активно занимался сионистской деятельностью. У меня были связи, знакомые и друзья в Москве, Ленинграде и других городах, а также контакты с заграницей.

С. Ф.: То есть была поддержка как внутри страны, так и из-за рубежа?

С. Ш.: Да. Хотя я оказался в заключении один и до этого никого не знал, там я ощутил поддержку: получал письма, на свидания ко мне приезжали ребята из Москвы. Больше всех поддерживала со мной контакт Ида Нудель: писала еженедельно, присылала фотографии. Со многими отказниками я познакомился заочно. После освобождения я, в первую очередь, съездил к Иде Нудель, которая тогда сама отбывала ссылку в Сибири, а также побывал в Москве и Ленинграде, где уже познакомился с людьми лично.

Письма поддержки писали мне на разных языках. В тюрьму, конечно, ничего не пропускали, но дома меня ждало их очень много. Письма приходили из многих стран Европы, США, Канады, Австралии, Южной Африки, Латинской Америки. В последующие годы, после освобождения, у меня установились широкие контакты. Я получал множество материалов и распространял их.

С. Ф.: А язык учил?

С. Ш.: Совсем немножко. Я же был, как говорится, один в поле воин. Никакого окружения у меня не было. Одна израильтянка, не говорившая по-русски, кибуцница из религиозного кибуца, пыталась заочно учить меня ивриту на английском языке — при том, что и мой английский был весьма скромным.

К моменту приезда в Израиль я знал всего несколько десятков слов и мог написать на иврите своё имя и фамилию. Этим я отличался от некоторых отказников, у которых уже тогда был весьма неплохой иврит, выученный ещё там.

С. Ф.: Когда же к тебе прицепились снова?

С. Ш.: Да, это интересный вопрос. Формально, с юридической точки зрения, меня осудили за то же самое преступление — отказ от службы в армии. Тем самым власти нарушили собственный закон и собственные положения.

Я не подлежал призыву. Во всех документах значилось, что я неблагонадёжный, антисоветчик, которого нельзя призывать. Кроме того, у меня была пожилая мать, для которой я являлся единственной опорой, а таких людей тоже нельзя было призывать.

У меня дома провели обыск, нашли сионистскую литературу, а также установили круг людей, среди которых я распространял эти материалы. Да я и никогда не отрицал этих фактов. Однако от обвинения в распространении клеветнических измышлений они по каким-то своим соображениям отказались и вернулись к статье об уклонении от службы в армии. В 1983 году меня повторно осудили, на этот раз приговорив к трём годам лагерей строгого режима.

С. Ф.: И как тебе сиделось на «строгаче»?

С. Ш.: Не вдаваясь сейчас в подробности различий между общим и строгим режимами — это отдельная и большая тема, — скажу, что в чём-то мне жилось лучше, в чём-то хуже, чем во время первого срока. КГБ и лагерная администрация плотно занимались мной как антисоветчиком и политзаключённым.

С. Ф.: Какой это был лагерь?

С. Ш.: Это было несколько лагерей и тюрем. Я проехал этапами чуть ли не всю Украину. Большую часть срока провёл в лагере строгого режима в Винницкой области.

Там у меня были прямые контакты с кэгэбэшниками, которые пытались прощупать почву: можно ли меня завербовать. Поняв, что ничего со мной не получится, они стали организовывать всевозможные провокации. Дошло до того, что на меня попытались завести новое уголовное дело и судить по статье о злостном нарушении лагерного режима. Полагаю, что хотели добавить мне ещё года два.

С. Ф.: Это была статья о клеветнических измышлениях?

С. Ш.: Нет, нет, нет. Это была новая статья Уголовного кодекса, которой раньше не существовало. Прежде, если осуждённый, как бы плохо он ни вёл себя в местах лишения свободы, но не совершал уголовного преступления, то мог получить ШИЗО, ПКТ или «крытую тюрьму», но не мог оставаться за решёткой ни одного дня сверх срока, назначенного судом.

А вновь придуманная статья предусматривала дополнительный срок, если администрация и прокуратура считали, что человек не встал на путь исправления, и своим неповиновением мешает тюремщикам выполнять свою работу. Кого-то из уголовников уже судили по этой статье, и вполне возможно, что меня ждала такая же участь.

С. Ф.: Какой это был год?

С. Ш.: Это было в 1984–1985 годах. Второй срок я отбывал с 1983‑го по 1986 год.

Перед предполагаемым новым судом меня сажали в карцер, отправляли в барак усиленного режима — это, по сути, внутренняя лагерная тюрьма в тюрьме. По местному радио меня называли в числе особо злостных нарушителей режима. Таких было всего несколько человек на весь лагерь, в котором содержалось около 2000 заключённых.

Они готовили новое дело, создавали для этого почву. Вскоре меня перевели из лагеря в следственную тюрьму. Отказники на воле нашли мне хорошего адвоката из Киева. Мы с ним собирались дать серьёзный бой на суде, хотя вряд ли это могло повлиять на результат.

Тем временем произошло событие, о котором я тогда не знал. Стало известно о нём лишь впоследствии.

В Москву приехала делегация из трёх американских законодателей — двух конгрессменов и сенатора Денниса ДеКонсини, возглавлявшего делегацию. Накануне встречи с Горбачёвым они встречались с московскими отказниками. Те рассказали им о моём случае и передали сенатору письмо от моей семьи с описанием всей истории.

На следующий день, на встрече американцев с Горбачевым обсуждаются, как заведено, разные аспекты отношений 2‑х стран, в т. ч. и права человека в СССР, которые включают и эмиграционную политику по отношению к евреям, а уж более щекотливая тема — это продолжающие сидеть в тюрьмах и лагерях Узники Сиона, которых тогда сидело человек 10-12, ну а самая горячая тема — это вот в ближайшие дни, одному из них, уже почти отсидевшему, должны еще набросить срок, и с этими словами ДеКонсини дает Горбачеву письмо от моей семьи, добавляя, что там все подробности. Горбачев взял письмо, покрутил в руках запечатанный конверт, и передавая своему помощнику, пообещал сенатору проверить и разобраться.

После этого машина завертелась в другую сторону, и спустя несколько дней, при весьма пикантных обстоятельствах, мол, пришли с обычной проверкой в тюрьму, высокопоставленный, весь в генеральских лампасах, областной прокурор, будто бы случайно, придя в тюремную камеру на 8 человек, в присутствии 7 сокамерников, мне сообщил, что дело закрыто и меня возвращают в колонию досиживать оставшиеся месяца три.

Я отказался возвращаться туда, где против меня фабриковали дело. Но меня всё же туда привезли и силком вытащили из воронка. Продержав на вахте около трёх часов, меня перевели в другой лагерь в той же области, а через пару недель этапом отправили в Донбасс, где я и досиживал остаток срока. Оттуда уже вышел на свободу.

С. Ф.: Ты к тому времени был уже женат?

С. Ш.: Со своей будущей женой я познакомился в перерыве между двумя сроками. У нас должен был родиться ребёнок. А поженились мы уже в тюрьме. Зарегистрировали брак, и я получил от администрации своеобразный свадебный подарок — 24‑часовое длительное свидание.

Ребёнок родился, когда я сидел. После освобождения я поселился у жены в Кишинёве. Находился под административным надзором милиции, который включал множество ограничений и запретов. Это было непросто: за малейшее нарушение грозил новый срок.

В Кишинёве тогда существовала не одна, а даже несколько сионистских групп. Мы вели активную сионистскую деятельность, бодались с ОВИРом.

Первого апреля 1987 года — эту дату я хорошо запомнил — мне и ещё нескольким отказникам дали разрешение на выезд.

С. Ф.: Итак, в 1987 году вы приехали в Израиль?

С. Ш.: Да, вместе с матерью, тогдашней женой и ребёнком. Именно в таком составе мы приехали. Нас встретили родные и друзья. Отец, к сожалению, к тому времени уже умер. Он скончался, когда я находился в лагере, а узнал я об этом лишь спустя несколько месяцев.

Встречали нас в VIP-зале тогда единственного терминала аэропорта Бен-Гурион. Было много журналистов, представителей общественных организаций и активистов, наших родственников и друзей.

Меня и ещё одного Узника Сиона, Бориса Каневского, с которым мы оказались в одном самолёте, даже специально отправили из Вены на несколько дней раньше графика, чтобы мы успели попасть на проходивший в те дни в Иерусалиме очередной Сионистский конгресс. Нас продемонстрировали как успешный результат его деятельности. В центре абсорбции мне с семьей предоставили квартиру для малосемейных, а маме — однокомнатную.

С. Ф.: То есть ты стал политической фигурой?

С. Ш.: В конце 1987 года состоялся визит Горбачёва в Америку, где у него прошли встречи с Рейганом. Еврейские организации Америки тоже готовились к этому визиту. В Вашингтоне был организован колоссальный митинг. Мне помнится, там собралось около 400 тысяч человек. Присутствовали вице-президент Буш и сенаторы, приехали делегации со всех концов США и из Канады.

На сцене находилась добрая сотня человек, среди них и я. Представители отказников выступили с речами. Тогда же нам организовали месячное турне: возили по многочисленным еврейским общинам, устраивали встречи, в том числе в Сенате.

С. Ф.: А что происходило с тобой дальше в Израиле?

С. Ш.: В ульпане при центре абсорбции я проучился совсем немного, а затем поступил в Тель-Авивский университет на подготовительное отделение — мехину. Через год закончил мехину, успешно сдал психометрический экзамен и поступил в Бар-Иланский университет на факультет криминологии. Однако учёбу там я не потянул, в основном из-за слабого иврита, и через год ушёл.

Впоследствии, уже работая, я вернулся к учёбе на вечерне-заочном отделении по специальной программе для сотрудников правоохранительных органов. Да и иврит к тому времени я знал намного лучше. Так я закончил университет со степенью бакалавра (BA) по криминологии, социологии и политологии.

С. Ф.: Как насчёт службы в ЦАХАЛе?

С. Ш.: Через два года пребывания в стране, в 1989 году, меня призвали на «шлав бет», то есть на несколько месяцев, как тогда полагалось тридцатилетним призывникам. Прошёл курс молодого бойца, курс военных полицейских, служил в военной полиции до 1990 года. Затем, как и все, ходил на резервистские сборы.

После армии работал в охранных агентствах, а затем поступил на службу в правоохранительные органы — Управление тюрем, где проработал много лет, до выхода на досрочную пенсию.

После этого окончил курсы гидов-экскурсоводов по Израилю, чем и занимаюсь в последние годы в качестве частичной занятости.

С. Ф.: Хотелось бы выслушать твоё мнение о деятельности амуты «Запомним и сохраним», о сборе материалов по истории отказников и других активистов алии.

С. Ш.: Да, эта деятельность очень и очень важна. Чем дальше мы отходим от тех времён, тем чаще сталкиваемся с дремучим невежеством. И речь идёт не только о молодёжи, но и о наших ровесниках, которые в Советском Союзе были далеки от нашей борьбы, жили словно в каком-то параллельном мире. Мы должны вносить свою лепту в разъяснительную работу, проводить живые лекции.

С. Ф.: А как насчёт музея?

С. Ш.: Эта идея существует давно, но пробивается с трудом и продвигается медленно. Я среди тех, кто в этом участвует, так как хотелось бы сохранить для истории важные аспекты нашей жизни в отказе.

В то время как есть и другие группы, которые хотели бы превратить музейную экспозицию в своеобразный памятник, рассказывающий о достижениях советского еврейства — в науке, культуре, искусстве, строительстве и т. п., на благо советского народа, — наша тема совсем другая. Это борьба советских евреев за право выехать в Израиль, за сионизм. И именно эту тематику мы должны развивать.

С. Ф.: Спасибо за это интервью.