Наши интервью

Интервью с НАТАШЕЙ и ГЕННАДИЕМ ХАСИНЫМИ

Наташа Хасина: Я родилась на далёком севере, за полярным кругом, под Воркутой. В школу ходила мимо зоны туда и обратно. Утром в окошечко смотришь — заключённые не идут на работу, значит активированный день, в школе не учатся.

Аба Таратута: Когда ты встретила Геннадия?

Н.Х.: За карточным столом. У меня в доме играли в преферанс, а его пригласили ко мне в дом поиграть. Поженились мы в 1976 году, а документы на выезд мы подали тоже в 1976 году и в 1977 году получили отказ.

Геннадий Хасин: Моя мама подала документы вместе с нами, но она получила разрешение. Мы попросили отложить её отъезд, чтобы она смогла поехать с нами, когда получим разрешение. Нас приняла госпожа Бурмистрова, стала орать на маму, заявила, что по закону полагается месяц, а потом, если мама не согласится уехать, разрешение будет аннулировано. Мама решила уехать, сказав достаточно мудрую фразу: «Оттуда я смогу лучше помочь вам, чем отсюда»

Н.Х.: Это был период, когда пошли отказы по дальности родства, началась такая политика. Многие старались кого-то отправить, чтобы в дальнейшем не было отказов.

Г.Х.: Мама уехала в марте 1977 года.

А.Т.: Когда вы кинулись в бурную сионистскую деятельность?

Г.Х.: Ещё до получения отказа. В сентябре 1976 года я ездил в Бабий Яр с Толей Щаранским и тремя Иосифами: Асс, Бейлин и Бегун. Толю арестовали прямо на Киевском вокзале Москвы, а мы четверо поехали. Наташа тоже принимала активное участие во многих делах.

А.Т.: В семинарах каких-нибудь вы участвовали?

Г.Х.: Я участвовал в семинарах отказников у Браиловского, делал доклад, получил сертификат. Был у нас математический семинар, в котором участвовал академик Сахаров. Был смешной эпизод. К нам пришёл учитель математической школы, принёс нам «еврейские» задачи из университета (1979 год), с помощью которых мехмат заваливал евреев-абитуриентов. Он дал нам этот математический материал для решения. Мы договорились, что каждый запишет, сколько времени он решал (на мехмате давалось 20 минут) на 5 задач.

Н.Х.: Сахаров сказал, что он очень горд, что решил 2 задачи. Все задачи решили только Алик Иоффе и Гена Хасин.

Г.Х.: Я решал около 5 с лишним часов. Потом это всё было опубликовано.

Н.Х. Сахаров всё это собрал и с соответствующими комментариями опубликовал во Франции. Следующий этап начался, когда всех посадили, это был 1978 год.

А.Т.: Расскажи, что же ты делала?

Н.Х. В основном надо было организовывать: кто куда поедет, кто купит, кто что привезёт, что заказать, кому что передать, кто что найдёт. Основные средства шли из Израиля. Американцы, конечно, помогали, привозили камеры и прочее, но когда нужно было сразу и много, то передавали из Израиля и наличными. Это больше всего злило власть.

А.Т.: Ты фактически занималась семьями и их моральной, финансовой поддержкой, но самими узниками ты не занималась?

Н.Х. Все жалобы проходили через нас, мы их писали, адвокатов находили мы, передавали всё заграницу, у кого не было своей связи. Самими узниками мы не занимались, но с их жёнами контакты, конечно, были. Когда посадили Репина, Ходаровича, у ГБ была цель сломать всю систему. Это был месяц, когда не только за мной — за Геной, за Алёной, по-моему, за всеми знакомыми ходили втихую. Им очень важно было отследить, перекрыть денежный канал и посадить.

Был ещё случай, связанный с кассетами. Этот человек несколько раз приезжал в Россию, снимал, потом монтировал, и получалось очень интересно. Он евангелист, живёт сейчас здесь. Первый раз он приехал в Киев, встречался с Эльбертом у клетки со львом, второй раз он приехал, когда Эльберт уже был в тюрьме, и он позвонил мне. Мы договорились, что у меня на квартире соберутся люди, которых он может проинтервьюировать, которые сделают какие-то заявления. Я сказала, что хочу поднять вопрос об отказе, о режимниках. На встрече за 5 минут я высказала всё, что думаю об этом режиме. Он делал фотографии, потом уехал в Ленинград, и после возвращения сказал мне: «Наташа, я снимаю 2 экземпляра. Ты понимаешь, что меня на таможне будут шмонать, они меня знают, все дома прослушивают. Здесь в сумке экземпляр кассет, ты их спрячешь. За ними приедет человек, который никакого отношения не имеет ни к евреям, ни к Америке, ни к чему-нибудь. Всё уедет с дипломатической почтой, а второй экземпляр я возьму с собой, если возьмут в таможне, то наплевать». В то время кассеты обрабатывали либо в Торонто, либо в Мюнхене. ГБ взяли у него кассеты и фотографии, но ничего увидеть на кассетах не смогли, а его отпустили. Позже мне предъявляли фото: «Вот вы сидите с ним и пишете сценарий», но это было потом, когда вышел фильм. Проходит где-то месяц, я была в Киеве, а у Гены был урок иврита, появляется человек, который говорит на не очень хорошем английском и пытается объяснить Гене, что у него должны быть фотографии и фотоплёнки. Гена не очень понял, чего от него хотят, и он звонит мне в Киев (и это-то по нашему телефону!). Я сказала, чтобы этот человек пришёл завтра. На следующий день я приезжаю. Я-то поняла в чём дело: я взяла тогда кассеты и отвезла к одному мальчику, который не был отказником, документов не подавал, он был учеником Гены. Я забрала кассеты и отдала этому человеку — это был немецкий бизнесмен. Он отправил всё диппочтой. Через год вышел фильм, вот тогда ГБ стала на уши, такими злыми я их никогда не видела.

Эффективных жалоб, т. е. тех, которые имели бы положительный эффект, было не так уж мало. Процент успеха был достаточно большой, если учесть обстановку. Нужно было посчитать, куда писать и кому, на кого жаловаться. Брежневу в такой ситуации писать было бессмысленно, он не имел власти над ГБ, а Андропов имел, так как до партийной должности руководил КГБ. Также было со 2-ой посадкой Шнирмана. Нужно было добраться прямо до Горбачёва, и в качестве почтальона использовали американских сенаторов. Пришёл к нам человек из американского посольства и спрашивает, что мы можем для вас сделать? «Ничего не нужно, только вот письмо отдайте сенатору, а он пусть отдаст лично Горбачёву или его жене». Помогло. Человека освободили под каким-то предлогом через неделю. А вот с Магидовичем не помогло, и он сел на два с половиной года.

Г.Х.: ГБ решила его взять. Приехала его подруга в Москву, нашла Наташу и сказала, что вот так и так, арестовали, сидит, родственников у него нет, а в тюрьму передачу берут только от родных, адвоката у него нет.

Н.Х.: Ему дают казенного адвоката. Я пошла и сказала, что есть человек, у которого 190 статья, и не согласится ли он его защищать. Он сказал, что не имеет права. Адвокаты высокого ранга не имели права выезжать из Москвы по подобным делам (можно только по 70 статье). Я объяснила положение этого человека, что у нас нет с ним никакой связи, и важно, чтобы человек не чувствовал себя одиноким. Он обещал попробовать. Он поехал туда, пошёл в суд и сказал, что он адвокат, что знакомые подсудимого его наняли. Ему сказали, что нет, у него есть свой адвокат, вы здесь не причём, и вообще суд будет послезавтра. Наступило послезавтра. У нас тогда был, блаженной памяти, детский сад, после чего ГБ его возненавидела. В 5 утра садимся в электричку и едем в Тулу. Приходим в суд, зал полный, не пускают. В перерыв нагнанные граждане выходят, а мы входим и садимся в дальний угол. После перерыва судья говорит, что Магидович отказался от адвоката. Тогда я встаю и говорю: «Саша, пиши: адвокат такой-то, адрес такой-то, он готов тебя защищать, но суд его не пустил». К этому времени в зале появилась московская ГБ. Охранник нервно забегал и обратился к нам: «Безобразие, выйдите немедленно из зала!» Теплицкий, сидевший сзади, сказал: «Наташа, отсюда мы сами не поедем, нас повезут». Саша спокойно всё записал, заявил, что он хочет этого адвоката. Суд, естественно, прекратили. Московские гэбэшники катались от хохота, они оценили юмор ситуации: сидит бессловесная публика, которая не понимает, в чём дело, судья, который не может понять, что случилось, Саша что-то пишет, охранник бегает и кричит, но добраться до нас не может, так как мы забились в дальний угол ряда. Мы уехали оттуда сами, и нам ничего не сделали. С тех пор еврейский детский сад стали гонять. Они считали, что я к нему привязана и утром поеду туда, а поехала Алёна с Юдей, а я поехала в Тулу.

Юде был месяц (1977 год), когда пришёл Цирлин, а он был человек дела. Он посмотрел и говорит, что квартира Чернобыльских не подходит, а вот квартира Хасиных подходит очень хорошо: 1-ый этаж. Мы перенесли все наши вещи в квартиру Чернобыльских. И когда ГБ искала Хасину, они находили детский сад, а, приходя к Чернобыльским, находили нас.

Г.Х.: Они охотились за Борькой. Он жил в нашей квартире, а они стояли как придурки у 25 квартиры. Я иду, они обращаются:

— Гражданин Чернобыльский.

Я не обращаю внимания. Они снова ко мне.

Я им:

— Я не Чернобыльский.

— Ваш паспорт?

Что с ними было! А Борька в это время вылезал через наше окно 42-й квартиры во двор.

Н.Х.: Тогда они не знали, что мы поменялись, узнали позже. Плохо они работали, очень много проколов было у них.

Г.Х.: Было масса случаев и комедийных ситуаций, но, в конце концов, они разозлились и решили нас попугать по-настоящему.

Н.Х.: 30 декабря 1984 года раздаётся телефонный звонок:

— Я из Риги, фамилия моя Поташкин.

Утром 31 декабря он пришёл. У меня тогда жила Таня Эдельштейн, как раз Юлика посадили. Мы с Таней на кухне, заходит мужичок и говорит:

— Я не отказник, я мафия, я рэкет. Я работаю в морге больницы, и у меня в холодильнике для вас место приготовлено (для вашего трупа). У нас организация есть, у нас есть свои люди в МВД, КГБ, у нас свои люди всюду. Мы знаем, что вы получаете много денег, так вот вы будете нам отстёгивать.

Я ему:

— Господин хороший, какие деньги? Вот только зарплата, иногда привозят сигареты, угощайтесь.

Таня говорит тихо:

— Давай вызовем милицию.

До сих пор жалею, что не позволила ей это сделать.

Он:

— Мы же знаем, что завтра придёт к вам женщина из Грузии с чемоданчиком, в нём будут деньги, а за ней войдём мы и вытянем из вас всё, что хотим, например, при помощи паяльника.

В этот момент из комнаты выходит Хасин.

Г.Х.: Я спросил, кто он. Он повторил, что он из группы, которая занимается рэкетом, что у них всюду связи.

Н.Х.: Мы потом на этом играли.

Г.Х.: Я ему сказал, что в этом доме вы даже 2-х копеек не получите, и немедленно уходите. Он встал и пошёл к выходу.

Н.Х.: Таня попросила показать паспорт. Он показал: Лев Семёнович Поташкин. Из Одессы.

Г.Х.: В этот день я начал мандражировать. Я сказал Наташе, что мы напишем 2 заявления: одно в МУР, совместное, другое в КГБ пишу я. 31 декабря в 5 часов вечера мы пошли их относить. Через некоторое время вызывают в КГБ. Меня завели в кабинет. Никого нет. Лежит передо мной открытая книга, я даже не посмотрел. Приходит, наконец, наш любимый Борис Яковлевич и, ещё не сев, начинает орать: «Вы одиозная личность. Вы понимаете, что у вашего заявления есть только 2 выхода: либо мы его найдём, либо, если мы его не найдём, мы вас обвиним в клевете. Вот перед вами в книге статья о клевете. Вы пытаетесь оклеветать нашу организацию».

Я ему:

— Мы пытались вам помочь, сообщили, что в вашей славной организации есть бандиты.

Поорав, он отпустил меня.

Нас вызывали ещё раз по поводу Поташкина. Показали фото. Это был не он, но был потрясающе похож. Тот был молодой, а этот пожилой.

Н.Х.: Я сижу внизу и жду. Я считала, что паспорт с собой носить не надо. Если тебя на улице взяли с паспортом, то ты можешь исчезнуть навсегда, если тебя остановили, и ты без паспорта, тебя могут задержать на сутки, на 3 часа для выяснения личности, но ты не можешь исчезнуть, тебя привезут домой взять паспорт. Поэтому я всегда езжу без паспорта. Итак, я сижу внизу, спускается гэбэшник и говорит, чтобы я поднялась. Я говорю, что у меня нет паспорта, меня не пропустят.

— Со мной пропустят.

Тогда он и показывал фотографию.

Г.Х.: Кончилось это вот чем. Независимо от нас некто сенатор Хатч написал заявление и разослал всем депутатам Верховного Совета. Меня начали таскать, (я работал в школе), но уже не в КГБ, а в кабинет директора школы. Одно из посещений было такое: направили на меня юпитеры, подсунули микрофон, дают мне письмо.

— Прочтите письмо. Что вы можете сказать об этом письме?

Я им:

— Письмо написано не вам, не о вас, поэтому вы никакого отношения к письму не имеете. Если надо, я выскажу своё мнение, но не вам.

Директор смотрел на меня так, как будто меня сейчас убьют. На этом визит закончился, но был трудный момент. Он сказал:

— Ну ладно, Геннадий Борисович, я слышал о вас много хорошего, как об учителе, — и подаёт мне руку.

Н.Х.: Это очень трудно, когда подают руку, не ответить тем же, так как у нас выработан рефлекс.

Г.Х.: Я не знал что делать. Второй раз они приехали по другому поводу. Если я напишу на Наташу, то меня и Юдю отпустят через неделю. Я сказал, что хочу уехать в Израиль, но не этой ценой. Это был период бесконечного общения с КГБ.

Н.Х.: Это был период, когда они очень сильно давили. Пасхальный седер — это катастрофа. Утром снимается пасхальная посуда, и за 4–5 часов надо всё приготовить, а у нас всегда было человек 20–25. Алёнка, девчонки (приезжали обычно из Киева, Одессы) стоим на кухне. Жарим, парим, просто готовим курицу, рыбу и пр. Вдруг, звонок в дверь. Появляется человек и говорит:

— Я корреспондент «Вечерней Москвы» Могидсон, а это депутат Верховного Совета Долгих.

Могидсон был штатный писака по еврейскому вопросу, а депутат всё по тому же письму пришла узнать, действительно ли так всё плохо, как это описано в письме.

Я им:

— В письме всё правильно, а теперь говорите с моим мужем, мне надо готовить, — и ушла. Долгих сидела и моргала глазами.

В тот год, когда выслали Сахарова, мы как раз переезжали по обмену на другую квартиру. Мы переехали, я делаю побелку, клею обои. К новому году уже почти всё сделано. 1 января в 9 часов утра кто-то пытается ключом открыть дверь. Я открываю дверь:

— Кто вы такие?

— Мы маляры из ЖЭКа.

— Мы не вызывали.

— Нам сказали, что нужно срочно отремонтировать квартиру.

Я им:

— Во-первых, не срочно, во-вторых, не заказывали, и, в-третьих, я всё сама делаю. Идите, празднуйте, будьте здоровы.

Потом соседка сказала, что поставили к ней прослушки на нашу квартиру.

В 1986 году освобождали Толика Щаранского. Иду Петровну тогда пригласили и решили устроить прямую трансляцию у меня, так как въезд иностранцам в Люберцы, где она жила, был запрещён. Утром появляется весь корреспондентский корпус Москвы. Идёт прямая трансляция, как Толика там меняют, берут интервью у Иды Петровны.

После этого — звонок:

— Наталья Борисовна, как же нехорошо, зачем же вы в своей квартире устроили такой пресс-центр? Все корреспонденты не могли поместиться. Вы бы нас попросили, мы бы дали зал, всё бы с комфортом устроили.

Потом резко оборвали. Вызывают меня в ОВИР. Начальник ОВИРА говорит:

— Ваше дело пересмотрено окончательно, можете больше не подавать, вы никогда не уедете. Вам отказано навсегда.

— По какой причине?

— По дальности родства.

— Простите, мой муж подавал заявление по вызову родной матери. У вас есть ближе родственник, чем родная мать?

— Ну, значит по той причине, по которой вам раньше отказывали.

— Когда я подавала заявление, в этом кресле сидел некто А, потом сидел Б, теперь сидите вы. Я пересижу вас и уеду.

Потом вызов в КГБ:

— Я вас вызову по повестке. Это будет самое последнее предупреждение. Если вы не одумаетесь, то дальше мы вас посадим.

Генке он говорил:

— Наконец-то я увижу вашу жену за решёткой.

Через 3 дня умирает очередной вождь, приходит Горбачёв, и на этом всё кончилось, они как умерли.

Как-то приезжаем мы в Одессу и живём у Яна Меша. Вся Греческая площадь обставлена машинами, заходим в дом, следом за нами компания — обыск. Юде (моей дочке) было 4 года, Марат (сын Меша) был чуть постарше. Детей отпустили гулять. Марату дядя его подарил очень хорошую фотокамеру. ГБ, конечно, эту камеру приметила и запротоколировала. Дети приходят с улицы и видят всё. Маратик кидается к фотоаппарату:

— Но это же мой, мне подарили его на день рождения, отдайте мне его.

А Юдя так философски смотрит и говорит:

— Маратик, не проси, ГБ никогда ничего не отдаёт.

Через неделю они вернули камеру. Самое смешное было на следующий день. Дети гуляют, приходит телевизионный мастер, садится посреди комнаты перед телевизором и начинает что-то писать. Заходят дети, подходят к этому мастеру и спрашивают:

— Дядя, а ты из КГБ?

Г.Х.: В 1979 году мы отдыхали в Одессе, с Чернобыльскими сняли дачу.

Н.Х.: В конце августа все уехали, и мы остались втроём: я, Генка и Юдя.

Г.Х.: И тут пришли с обыском и забрали книги, магнитофон и все кассеты. Они представились, что они из такого-то отделения милиции. Я пошёл в их отделение милиции с заявлением, что нас просто обокрали, забрали вещи, не составили протокол, прошу вернуть.

Н.Х.: На следующий день утром приезжает мужчина и говорит, что Хасина вызывает начальник милиции, он хочет ответить на его жалобу. Я захожу в дом и говорю:

— Генка, вот окно, вот тот переулок, и дуй, чтобы тебя здесь никто не видел.

— Нет, я пойду.

Г.Х.: Меня привезли не в милицию, а в нарсуд, впихнули в комнату. Там сидел судья с готовым приговором, в котором написано, что я мешал проведению обыска, ругался нецензурными словами и грозил всё передать по «Голосу Израиля». Я ничего этого не делал, но 10 суток мне за это полагается.

Н.Х.: Час проходит, два, три. Я беру в коляску ребёнка и иду в милицию. Мне говорят, чтобы я шла в суд. Прихожу. Юдя говорит:

— А где папа?

— Папу забрали бандиты, и его надо как-то вызволять.

Захожу в кабинет судьи. Юдя говорит:

— Мама, этот дядя тоже бандит?

— Безусловно, вне всякого сомнения.

Он позеленел, но сделать ничего не может. У него я узнала, что Гену посадили, что он в тюрьме.

Г.Х.: Я поразил в тюрьме публику, которая сидела в моей камере. Они пытались со мной говорить на блатном языке. Они решили, что я либо стукач, либо меня посадили по политическим соображениям. Некоторые решили, что я из больших дельцов.

— У тебя есть лимон? Отдай им лучше.

Я сказал, что я лимоны не выращиваю. 10 суток проходит, менты меня должны выпустить в 9 часов утра.

Н.Х.: Но мы договорились с ментами, что мы приедем за ним в 7 утра. Забрали, отвезли к Р., отмыли, накормили, напоили. Возвращаемся на Греческую площадь, а там полно ГБ, ходят с матюгальниками. Они потеряли его, думая, что его выпустят в 9 часов.

Г.Х.: Они так обрадовались, когда меня увидели.

Н.Х.: Они хотели его немного попугать, прежде чем выпустить на свободу.

Г.Х.: В милиции мне сказали:

— Ты в Одессу больше не приезжай. У нас камни падают с крыши, море у нас глубокое и машины неаккуратно ездят.

Потом они говорили, что я такой-сякой, вот, если бы ты уезжал в Америку, а то ты собираешься в такую милитаристскую страну. Я молчал.

— Ты поедешь на поезде, мы тебя проводим. Уезжай вместе с женой.

Я захожу в вагон. Один гэбэшник сел в одном конце вагона, другой в другом. Мне сказали, что никуда из вагона выходить нельзя.

Н.Х.: Отняли у него все деньги, оставив мелочь.

Г.Х.: Итак, я еду. Ночью слышу шёпот, проводница суёт мне бумажку и карандаш, показывает мне, чтоб я написал, если нужно передать весточку. Я сказал, что не надо, но вот если она принесёт сигареты, то будет хорошо. Она принесла сигареты, печенье. Утром смотрю, гэбэшников нет. Приезжаем в Москву, выхожу на перрон, вижу Арика и Борю. Я говорю:

— Ребята, меня сейчас будут брать, поэтому срочно дайте деньги на сигареты.

Идём, никто меня не берёт. Дошли до квартиры Арика, звоню Алёне. Она мне говорит, что приходил участковый и спрашивал где Хасин. Я поехал домой, никто меня не тронул, а затем вернулась и Наташа с ребёнком.

Н.Х.: Был период, когда они пытались нас устроить на работу. Позвонил гэбэшник и попросил о встрече:

— Я хочу с вами поговорить.

Странная встреча на стадионе, который был рядом с нами. Это было, когда появились плёнки, и они были страшно злы. Он грозил мне, что у него есть материал на меня, что он меня посадит. В общем, он кипел. И вот мы на стадионе, идём навстречу друг другу, и он протягивает руку. Я потом подумала, подай я ему руку — это заснимут: тайная встреча на пустом стадионе. Очень трудно не отвечать, не протянуть руку, когда протягивают руку тебе. Он явно хотел спровоцировать, чтобы потом скомпрометировать.

Он сказал:

— Вам уже дали в ОВИРе вечный отказ. Ребёнок подрос, давайте мы вас на хорошую работу устроим. Где вы хотите работать?

— Когда я продам всю мебель и вещи, и ребёнку нечего будет есть, тогда я пойду на вашу работу.

Как нам дали визу?

В субботу позвонили и объявили, что дали разрешение. Это было 5 марта 1988 года. Перед этим я написала заявление в КГБ, ГРУ, военно-промышленную комиссию с полным описанием того, где я работала, что никакой секретности у меня не было. Я получила ответ из КГБ и из ВПК: «Мы этим не занимаемся», а из МВД — с очередным отказом.

А потом был звонок из ГРУ. Мужик спрашивает:

— Вы получили разрешение на выезд в Израиль?

— Да, а в чём дело?

— Нет, просто мне поручили проверить, чтобы по дороге оно не застряло.

Большего кайфа в своей жизни я не ловила никогда.